Когда штаны сползли, настал кульминационный момент.
– Вау, – только и смогла сказать Валя.
Трусы были… особенные. Хлопок, широкая посадка, рисунок в виде зорких глаз лисы, повторённый по всей поверхности. Спереди – надпись: «Guardian of the Temple». Сзади – «Do not disturb. Fox at work».
– Подарок на день рождения от моей бывшей преподавательницы керамики, – пояснил он. – Она чувствовала мою сущность.
– Надеюсь, только сущность, – пробормотала Валя.
Он снял их с аккуратностью археолога, нашедшего древний артефакт, и сложил вчетверо, положив на тумбочку рядом с фигуркой покемона Снорлакса.
Теперь очередь была за ней.
Валя встала. Сделала вдох. Потом выдох. Потом ещё один вдох – на всякий случай. Платье—аниме сидело на ней как—то особенно стыдно, особенно сейчас. Она потянулась к молнии, нашарила её под мышкой и начала расстёгивать медленно – не для эффектности, а потому что ткань застревала на каждой петле, как будто сама хотела остаться на ней вечно.
Платье сползло по её телу, как обида, которую не успели проговорить: вниз, по плечам, по рёбрам, задержавшись на бёдрах, словно проверяя, точно ли она это решила.
Когда платье окончательно сползло вниз и замерло у её ступней, Валентина осталась в одном белье – скромном, функциональном, абсолютно не предназначенном для сцен, в которых предполагалось хоть капля эротизма, и от этого ей стало ещё неуютнее, чем от всего, что происходило в комнате до этого момента.
Лифчик был из разряда «спортивно—скромный»: серый, без кружева, немного потерявший форму после стирок. Чашечки оттопыривались, как две грустные ладошки, которые больше не верят в любовь.
Трусики – чёрные, хлопковые, с полоской эластика по краю, на которой когда—то была надпись. Сейчас остались только буквы «Be you», а всё остальное – стерлось, как юношеские мечты. Никакой эротики. Только практичность и слабый аромат кондиционера для белья.
Валя замерла.
– Ты уверена? – спросила Кляпа.
– Нет, – мысленно ответила она. – Но это всё равно уже происходит.
Она расстегнула лифчик, ловко, как будто делала это не первый раз за день. Тот слетел почти бесшумно и лёг на кресло с накидкой, изображающей Луффи из «One Piece».
Трусики она стянула медленно, чуть наклонившись. Резинка туго прошлась по бёдрам, ткань скользнула по коже и легла у ног, как белый флаг в борьбе с реальностью.
В комнате стояла тишина, нарушаемая только фоновым звуком из колонки: ритмичное шуршание японских перкуссий, будто духи предков комментировали происходящее.
– Ладно, – прошептала Валя. – Сцена установлена. Реквизит снят.
Кляпа хмыкнула:
– Если кто—то и запишет это на видео, надеюсь, титры будут в стиле Тарантино.
Артемий стоял перед ней, по—прежнему обнажённый, но с таким видом, будто не замечал собственной наготы, словно тело было не столько его, сколько частью ритуала, инструментом взаимодействия. Световой меч в углу продолжал мерцать, отбрасывая на стены пляшущие зелёные тени, как будто кто—то в комнате всё ещё колебался: остаться или исчезнуть.
Валя сделала шаг вперёд. Кожа чуть дрожала – не от холода, а от внутреннего напряжения, как будто под ней жило что—то самостоятельное, что ещё не решилось, что чувствует, но не говорит. Она приблизилась, преодолевая не дистанцию, а собой построенный мысленный кордон, и медленно коснулась его плеча.
Кожа под пальцами была тёплой, живой, немного влажной – он волновался. И это странно подействовало: вдруг стало легче, будто его нелепый костюм, трусы с глазами лисы и стихи про чайники – всё это сделало его не героем чужой реальности, а настоящим, немного растерянным, немного слишком собой.
Он провёл ладонью по её щеке, осторожно, с паузой, как будто ждал сигнала. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, но сдержанные. Ни давления, ни спешки. Только контакт. Потом – по ключице, вдоль шеи, к плечу, и ниже. Движение было настолько размеренным, что Валя почти перестала дышать, будто тело само замерло, слушая.
Она медленно прижалась к нему, ощущая, как его дыхание становится менее ровным, как всё в нём немного сбивается с заданного ритма. Он поглаживал её спину, будто запоминал форму, не глазами – руками, и этот каскад прикосновений складывался в узор, совершенно непохожий на то, что Валентина представляла раньше как «близость». Всё было слишком странным, чтобы быть привычным, и слишком настоящим, чтобы быть игрой.
Кровать была низкой, жёсткой, в японском стиле, но не в эстетике, а в практичности. Простыня шуршала, когда они опускались на неё вдвоём, и это было почти комично – если бы не ритм дыхания, не пальцы, идущие вдоль линии рёбер, не плечи, которые в какой—то момент дрогнули в точном унисон.
