Он взглянул на её пальцы.
— И кольцо — не просто украшение.В своей комнате Алиса стояла у зеркала.
Сняла футболку. Но не смогла снять ощущение его взгляда. Не с кожи — с души. Он видел в ней больше, чем она хотела показать. И хуже всего — он, кажется, видел её настоящую.
Она не надела ночную рубашку. Легла под простыню — в белье, злится, дрожит.
Жена.
Слово крутилось в голове. И с каждой минутой становилось всё менее формальным.
Сицилийское солнце в тот день било в окна безжалостно. Алиса сидела на подоконнике, распутывая после сна волосы. За стеклом цвели апельсиновые деревья, воздух был напоён горьковато-сладким ароматом. Всё казалось обыденным. Даже слишком.
Пока не зазвонил телефон.
Один звонок. Два слова.
— Брат мёртв.
Марко застыл у окна. Телефон хрустнул в руке, экран разлетелся осколками. Стекло впилось в ладонь, кровь капала на мрамор — но он будто не замечал.
Яркое солнце вдруг потускнело. Комната словно сжалась.
Алиса не успела ничего сказать. Он уже мчался к двери. Следы его шагов — алые.
Машина летела по серпантину, взметая пыль. Алиса сидела рядом. Пальцы вцепились в сиденье, ногти впивались в ладони.
Марко не произнёс ни слова. Только смотрел в дорогу. Сжав челюсти. Сжав себя.
— Марко… — её голос дрожал, тише гула мотора.
Он вдохнул резко. Будто всплыл из глубины.
— Все. Брат. Невестка. Охрана. Водитель. Машина взорвалась на Via Trapani.
— Боже…
— Только он выжил. — Марко закрыл глаза на секунду. — Их сын. Спал у няни дома. Три месяца…
Он не договорил. Слова будто застряли в горле.
— Я должен его забрать. Пока не началась война.
Дом в пригороде Палермо пах детским шампунем и пустотой. В центре комнаты — кроватка. В ней — крошечный комочек с кулачком у лица. Щёки красные, ресницы влажные.
Доменико.
Марко застыл у порога. Ни шагу. Ни слова. Только дыхание, едва слышное.
— Я держал его на крещении, — прошептал он. Голос дрогнул. — Брат… он говорил, что малыш будет нашим будущим. Что ему суждено…
Он опустился на колени. Скрестил руки, уткнулся в них лицом. Плечи дрожали. И с каждой секундой дрожь становилась всё сильнее.
Алиса подошла сзади. Не как фиктивная жена. Не как фигура в чужой игре.
Как человек. Просто — человек.Её руки легли ему на плечи. Подбородок — в макушку.
— Его найдут, — сказала она тихо. — И уничтожат. Даже ребёнка.
Марко не ответил. Только всхлипнул. Глухо.
— Мы можем спрятать его. Забрать. Сказать, что это наш ребёнок. Что я родила. Что ты…
Он резко поднял голову. В глазах — боль, недоверие, страх.
— Ты… серьёзно?
— Я знаю, как это звучит. Но это сработает. Никто не будет копать под новорожденного, если он в объятиях матери и с фамилией Россо.
— Ради него? — прошептал он. — Или ради меня?
Алиса не колебалась.
— Ради него. А ради тебя… — она улыбнулась печально, — …я уже многое сделала. Это просто ещё один шаг.
Он притянул её к себе. С такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Лицо спрятал в её шее. И плакал.
Настоящие слёзы. Без маски. Без права быть сильным.
Через две недели они покидали виллу.
Алиса — с подложным животом, мягкой улыбкой, что казалась настоящей.
Марко — с пустым взглядом и детской замаскированной переноской.Внутри — маленький Дёма. Голубое одеяльце, слабое посапывание, крошечный кулак у щеки.Они уезжали не вдвоём. Уже втроём.
Солгали всему миру.
Чтобы спасти одну жизнь.
Первый месяц их «семейной жизни» оказался адом, замаскированным под идиллию.
Не из-за бессонных ночей — хотя Дёма орал так, что чайки на скалах взлетали в панике. Не из-за неумелых рук Алисы — хотя следы детской смеси теперь украшали не только её одежду, но и потолок кухни. Спасибо Нине, что она была рядом и во всём помогала.
А из-за того, что каждый день был спектаклем.
И публика — не прощала фальши.Здесь за фальшь убивают.— Синьора, когда рожать-то ждать? — допытывалась соседка, склонившись над пустой коляской с приторным интересом и разглядывая ненастоящий, но очень натурльный живот.
— Через неделю, — отвечала Алиса, чувствуя, как под платьем сползает подушка-протез и по спине стекает холодный пот.
Марко в такие моменты превращался в статую. Ни тени эмоции. Только пальцы, сжимающие ручку коляски до белизны костяшек, выдавали, что внутри — буря.
Его застывшая улыбка была такой ледяной, что даже уличные кошки прятались под машины.Их дом — чужой, арендованный под поддельными именами — висел на краю скалы, как гнездо стервятника.
По утрам Алиса выходила на террасу, которая была скрытаот чужих глаз: в одной руке — чашка кофе, в другой — Дёма, маленький тёплый комочек, перевернувший их мир.Марко исчезал на рассвете. Возвращался к закату. Иногда — с запахом пороха на рубашке. Иногда — с новыми шрамами, которые она находила, когда он переодевался, а она стирала его окровавленную одежду.
Вопросы висели в воздухе, но оставались невысказанными.
Ответы она читала в его глазах — тёмных, как сицилийская ночь без звёзд.Однажды ночью, когда Дёма, наконец, уснул, прикусив её палец беззубыми дёснами, Алиса прошептала в темноту: