Растолковываю ему:
— Красные воевали не справедливо.
— Как это не справедливо?
— Очень просто: мы на красных — с ружьем, они на нас — с пушкой или пулеметом. Мы — на оленьей упряжке, они — на самолете. Да еще сверху бросают огненные камни[30]. Разве это справедливо?!
— Но это война…
— Или вот еще: где наших десятки — там красных сотни. А где наших сотня — там красных тысяча.
— Война…
— Но совесть-то надо иметь или нет?!
— Да, без совести нельзя, — признался мой Лекарь.
— Вот-вот: без совести может только нелюдь обходиться!
Помолчал мой собеседник. Мы шли бором, потом спустились в пойму и довольно долго пробирались вдоль берега по кочкарнику средь частых валежин. Я следил за следами зверей-птиц и за ходом оленей: где паслись, сколько их было, в каком направлении ушли.
Когда мы выбрались на ровное место, мой спутник продолжил прерванный разговор, спросил:
— Осип, а война разве может быть справедливой?
— Наша была справедливой.
— Объясни, почему.
— Вот слушай: если я с винтовкой приду на чужую землю, в чужой дом и меня за это прибьют — это справедливо будет, скажи ты мне?!
— Да, пожалуй…
— Все верно. А теперь, если на мою землю, в мой дом приходит красный с винтовкой, с пулеметом, с пушкой, что я должен делать?
Мой спутник молчит.
— Я должен делать то же, что сделали бы со мной на чужой земле, приди я туда с войной. Правильно говорю?
Молчит мой напарник.
— Знаю, скажешь: красные хорошие, нельзя их трогать…
Молчит.
— Когда в первый раз они нагрянули к нам, уверяли: мы, красные, для вас хорошие, помогайте нам, а вот белые — плохие, бейте их! Такие сказки нам напевали…
Олений Лекарь повел головой влево-вправо, выпрямился, медленно и увесисто опустил на меня три слова:
— Гадов… надо бить!..
Я ничего не сказал на это. Помолчав, он добавил:
— Как и хорошие люди, они попадаются на всех землях…
— Тоже правильно, — согласился я.
После небольшой паузы он спросил:
— Ты сам, Осип, воевал с красными?
— Нет, я мал тогда еще был.
— Откуда все знаешь? От взрослых, вернее, стариков?
— Люди рассказывают, народ вспоминает… А тех, кто воевал против красных, всех потом кончили: кого в бою, кого в тюрьме, кого втихомолку, из-за угла.
— Осип, ты пошел бы против красных? — спрашивает.
— Если бы приспичило — куда деваться?! — вопросом на вопрос ответил я.
Немного подумав, добавил:
— Если воевать по-справедливому, так двух-трех воинов за свою землю одолел бы.
— А я ненавижу войну!..
— Я — тоже!
После этого мы надолго замолчали. Каждый задумался о своем. Слева уходила назад, говоря по-русски, Кольчуга-Река. Видно, ее «военное» название наталкивало наши мысли на эту тему, и поэтому мы почти целый день говорили о войне. Мы шагали в основном по редким сосновым борам, что часто перерезались болотцами и ровными сорами. Справа же тянулись сплошные болота с большими и малыми озерами.
Чем ближе к вершине реки — тем сосны в бору реже и ростом заметно ниже. Чувствуется, что идем на север, в сторону «холодного угла».
На окраине бора, на угоре я приостановился, затем медленно, оглядывая ягель, прошел в глубину леса.
— Что там нашел, Осип? — спросил напарник.
— Медведь…
— Где?! — встрепенулся Молодой Человек.
— След, утром прошел.
— Нагрешил?
— Нет, вроде бы…
Я разгреб сучком «пирог», оставленный медведем. В нем хорошо видны остатки кустиков и листочков черники, веточки голубики. Значит, он жил в пойме Лахр-Ягуна и лакомился ягодами, лениво нежился на мягкой мураве под тенистыми кедрами. А теперь вышел на бор и направился прямиком на центр пастбищ, в сторону большого стада. В этом для пастуха мало приятного. Коль не поймает оленя, так распугает их, разгонит. Впрочем, кто его пути-тропы ведает — может повернуть влево или вправо, может ни с того ни с сего умчаться за тридевять земель совсем в противоположном направлении. Предсказать все проделки чернолицего невозможно.
Пояснил напарнику:
— Если чернолицый нагрешит — в его пироге остается оленья шерсть.
— Тут шерсти нет?
— Нет, не видно.
— Стало быть, его совесть чиста?
— Чиста.
— Тогда пусть живет! — улыбнулся мой спутник.
На берегу Лахр-Ягуна вскипятили и выпили полуденный чай. И снова пустились в путь. Оленьих следов было немного. Они доходили до реки, вдоль нее поворачивали вверх или вниз и, описав полукруг, направлялись в сторону дома. Река как бы выполняла роль кораля. Летний олень в воду не лезет. Так во всяком случае считается. Хотя попадаются олени, которых вода совсем «не держит». Такие олени могут переплывать довольно крупные реки. Правда, верховья не являются большим препятствием. Тут, если берега твердые, одним скачком можно перелететь исток любой самой многоводной реки.
Правда, наша Кольчуга-Река к полдню была еще широка — одним прыжком не преодолеть. Но к вечеру она заметно сузилась. Берега стали низкими, болотистыми. Тут и там, раздвигая стайки берез, к самой воде прорывались чистые соры[31].
