Не успел Кислов удивиться, как за него вступился герр Кирхгофф, который напомнил, что в его замке та же самая Маска укокошила десяток бойцов фон Папмпуха и ничего, никаких обоснований не потребовалось, так что, ребята, со своим Брауном разбирайтесь сами. Тут же француз Форгерон бросил в пространство реплику, что пари есть пари, и коль уж проиграл, то плати, а не сваливай свои беды на других. Да ладно, сказал Фадеев, оформим как остановку сердца, с кем не бывает, давайте-ка лучше приступим к делу.
И, вот ведь поганец какой, заговорил на тарабарском языке, который в свое время не смог раскодировать дешифровальщик из Нижнего Новгорода. При этом он ехидно подмигнул Кислову, но тот и ухом не повел, будто так и нужно. В обсуждение включились другие, а Игорь (естественно, разговор этот записывался на диктофон) меланхолично жевал копченого угря, убирая с тарелки кусочек за кусочком, пока Фадеев не пихнул его локтем в бок и не прошипел: «Имей совесть, я тоже хочу». «Угу», — ответил Кислов и хотел было налить себе кока-колы, но Фадеев протестующее покачал головой и сказал: «После угря только сухенькое». Собственноручно налил в бокал светлого вина из оплетенной бутылки. Это был рислинг — мягкий, приятный, а вовсе не та кислятина, которой торгуют в магазинах. Выпив, Игорь почувствовал, что его тянет в сон, и понял — в вино что-то подмешано. Далее он отключился, и очнулся уже в сыром, пропахшем мышами подвале.
Раздетый до трусов, он лежал на деревянном лежаке, к которому был примотан бельевой веревкой. Рядом на таком же лежаке горой возвышался бездыханный Джошуа Браун все в том же маскараде лесника с прицепленной бородой, а вокруг стояли эти самые пятнадцать человек, перекочевавшие сюда из малого зала. Двое из них, Фадеев и Кирхгофф, были в черных пальто до пят, котелках, с клюшками для гольфа, другие надели куртки.
Было ужасно холодно.
— Василий Гордеевич, — сказал Кислов, дрожа. — Мы так не договаривались.
— А шпионить мы договаривались? — ответил Фадеев. — Зачем было переговоры записывать? Эти клюшки особые, ими можно в гольф играть, а можно до смерти забить иуду.
— Бывало? — спросил Кислов.
— Бывало, — согласился Фадеев.
— Могут хватиться, — сказал Кислов. — Все же видели, что я с вами остался.
— Мало ли в Пензе поутру трупов находят, — усмехнувшись, произнес Фадеев. — Кто с дыркой в боку, как тот ёжик, кто изувеченный, а кто и вовсе без головы — не поймешь даже чей. Или отвезли, скажем, человека к его дому, высадили на Кирова, а у самого подъезда шпана до смерти исколотила его палками.
— От палки и от клюшки разный след, — возразил Кислов, чувствуя, как наплывает тоска. — Кроме того, я могу себя защитить, с чего это вдруг какая-то шпана сумеет исколотить меня палками? Скорее, это я её отметелю за милую душу. Неувязочка, Василий Гордеевич.
— Уверяю вас, любезный Игорь Анатольевич, всё сойдется, — сказал Фадеев. — И следы сойдутся, и шпану поймают, которая во всем признается, а так как вы паренек накачанный, то пусть их будет, скажем, пятеро. Нам, татарам, всё равно. Какие-то просьбы перед смертью? Покурить? Может, женщину либо, напротив, мужчину? Передать что-нибудь тому же Новикову или Кузнецову? Либо сразу Уханову. Ну же, говорите, Игорь Анатольевич, не тяните волынку, спать охота.
— Глупая затея, — ответил Кислов, понимая, что еще чуть-чуть — и он сам, без всяких клюшек для гольфа отдаст концы от холода. — Лопатину уже всё равно, а у нас одни неприятности. Главное, что воз и ныне там.
— Закройте дверь, — сказал вдруг чернобородый Петров. — Пора заканчивать.
Прозвучало это как последний удар колокола. Лязгнула стальная дверь, теплее не стало, но исчез пронизывающий сквозняк. Вот почему пальто и куртки — эти сволочи специально открыли дверь на улицу.
— Вы уверены? — уточнил Фадеев.
— Вполне, — ответил Петров. — В конце концов, мне отвечать. Два трупа — это, знаете ли…
Прозвучало весьма двусмысленно, с намеком на надежду, однако в следующую уже секунду Кирхгофф, отбросив глухо стукнувшую о цементный пол клюшку, выхватил из-под пальто кинжал и, посмотрев в глаза Кислову, занес над заходившей ходуном грудью. «Черт, не хочу», — подумал тот и удивился тому, что ничего пока не произошло.
— Вы, — сказал Кирхгофф, передавая кинжал Фадееву.
— Извольте, — ответил Фадеев и ловко перерезал веревку, после чего помог окоченевшему Кислову сесть на жестком ложе, снял свое пальто, накинул на плечи.
Пальто было теплое, но Кислов никак не мог согреться.
— А ритуал? — спросил вдруг Форгерон. — Или посвящение завтра?
— Не всё сразу, господа, — сказал Петров, — не всё сразу. А, впрочем, что тянуть, давайте сейчас.
