— Тащите сюда этого Захарова. Предъявите повестку, — черканул что-то на четвертушке листа, влепил туда печать и протянул тем самым молодцам, которым в ту злополучную ночь перепало вместе с Новоселовым от Андрюхи Новикова. — Будет сопротивляться — не церемоньтесь.
Ребятишки эти, качки и каратисты, ни к какой Лубянке отношения не имели, а были новобранцами из Нижнего Ломова, где прославились тем, что по личной инициативе расправились с Глухарем и его группировкой из пяти дебилов. Надоел Глухарь Нижнему Ломову хуже горькой редьки. Меры в поборах не знал и чуть что — дубасил мирных жителей за милую душу. Подозревался в мокром деле и разбойных грабежах за пределами области, но никак не удавалось схватить его за руку. А тут два качка, два тайных осведомителя с ликеро-водочного завода, поуродовали Глухаря и его бандюг так, что четверо, в том числе Глухарь, в течение недели один за другим откинули копыта, а двое остались нетрудоспособными инвалидами.
Любому другому за подобное членовредительство грозил бы срок, а каратистов, поскольку те были тайными агентами ФСБ, сделали агентами явными, переведя в областной центр. Загрицыну бесцеремонные ребята были нужны.
Вот эти два молодца и направились к Захарову, который в этот день как на грех был дома. Впрочем, это дело не меняло, нашли бы и на работе — работал он охранником в режиме «сутки-трое».
— Захаров? Владимир Антонович? — спросил один из качков у открывшего дверь Захарова.
— Ну, и что дальше? — спросил ерепенистый Захаров, который к тому же выпил.
— Войти можно?
— Зачем?
— С вами хочет побеседовать начальник ФСБ.
— До свиданья, ребята, — сказал Захаров, поняв, что его разыгрывают.
Попытался закрыть дверь, но получил страшный удар в солнечное сплетение, бросивший его на пол.
Перешагнув через скорчившегося, хватающего ртом воздух Захарова, качки вошли в квартиру, заглянули во все три комнаты, вернулись в коридор.
Захарову было худо, всё никак не мог вздохнуть, вот уже и пена на губах появилась.
— Эй, эй, отец, — встревожился качок, который, не подумав о последствиях, распустил кулаки. — Ты это брось.
«Отцу», между прочим, было немногим за шестьдесят, просто слеп он был, как крот, а потому удара и не увидел, не подумал хоть как-то увернуться, прикрыться.
Качки положили его на спину, попытались сделать искусственное дыхание, но это не помогло. Главный «Светляк» погас.
— Следы надо стереть, — сказал один качок другому. — Нигде ничего не цапал?
— На звонке палец.
— Протри звонок и мотаем. Пусть у Макарыча голова болит…
— Эх, пеньки, пеньки, — в сердцах сказал Новоселов, узнав о случившемся. — Зачем силу-то применять? Одна из двух ниточек, и ту оборвали…
Тело Владимира Антоновича обнаружила вернувшаяся с работы жена и первым делом позвонила Кислову.
Вот это был удар, так удар.
— Это всё, что нашла секретарша Лопатина, — сказал Уханов, передав Новикову жидкую стопочку исписанных бумаг. — А это список тех, с кем он в последнее время общался. Действуйте, и помните про Опель.
— Про Захарова, — хмуро поправил Новиков, чувствуя свою вину в смерти Антоныча. Не поддайся он в тот вечер на уговоры Уханова, фиг бы кто нашел этот несчастный Опель в ухановском гараже.
— Вот именно, — сказал Уханов. — Извините. С этими делами совсем очерствели, людей не видим. Да не корите вы себя, черт возьми, вы ни в чем не виноваты.
— А кто виноват? — спросил Новиков и посмотрел ему в глаза.
— Наверное, я, — ответил Уханов. — Ну ладно, поздно уже.
Он ушел, а Новиков начал вспоминать, как пятнадцать минут назад заявившийся в гостиницу Уханов огорошил его новым известием из Пензы, и как они, пытаясь отвлечься, болтали о разной чепухе, а затем Уханов сообщил, что кабинет Лопатина до сих пор опечатан, но что бумаг в нем, как оповестил один компетентный человек, вообще нет. То есть, стоят стол, шкаф, сейф, и ни записочки в них, ни клочка бумаги, всё изъято.
Вот такие пироги.
Дальнейшее мы уже знаем.
Было начало одиннадцатого, в открытое настежь окно врывался монотонный гул нескончаемых автомобилей, тянуло освежающим ветерком, черное ночное небо было подсвечено многочисленными огнями, что создавало иллюзию праздника. Может, так и должно быть в зажиточной столице нищей страны?
Новиков включил торшер, вырубил люстру, плюхнулся в кресло и принялся изучать записи Лопатина.
Собственно, это были не записи, а черновики, бросовая бумага, на которой выполнялись промежуточные расчеты. Итоговые результаты вносились в какой-то документ, здесь же имели место зачеркнутые и не зачеркнутые цифры, а также никак не связанные между собой отдельные слова либо коротенькие словосочетания. Никакой системы в цифрах и словах не было, но из всего этого можно было предположить, что Лопатин набирал на компьютере некий текст, а на лежащий перед ним листок для памяти набрасывал какие-то цифры и одновременно шлифовал набранный текст, подбирая наиболее подходящие слова.
Любопытно, кто-нибудь этот текст видел? Не на домашнем ли он компьютере Лопатина? Уханов про это промолчал.
