— Передай Венсору ра'Хону мои извинения, — выдохнул он, рывком освобождая меч. Захлёбываясь черной кровью, несчастный сполз по стенке на пол. — Я не хотел его обидеть — так вышло. — Совершенно искренне сказал Левиор, разжимая пальцы. Оставленный в живых кнур, уже не молодой худощавый заро, повалился перед ним на колени. Левиор вздохнул и вытер кровь с клинка о ткань на его плече. — Передашь?
Кнур закивал.
— Хорошо. — Завершив своеобразную акколаду, Левиор перешагнул через скрюченный труп у двери и под крики «Прими нашу жертву, Ихольар! Прими! Прими!», доносившиеся из раскрытого окна, вышел в пока ещё пустой коридор.
Предгорный лес встретил Чарэса и Загиморку (так назвал себя проводник) запахами грибов и подопрелого опада. Несмотря на то, что еле заметная тропка петляла меж выворотнями и торчавшими повсюду корнями, двигались они споро. Прошёл час, за ним другой. Растительность вокруг постепенно делалась всё более редкой.
«Это ничего, — думал Чарэс, легко перескакивая через поваленный сосновый ствол, — главное — до захода Лайса успеть».
Что ни говори, а времени было мало. Путешествие на север по тракту он посчитал неоправданно медленным, оно заняло бы около шести дней, которых у него попросту не было, Загиморка же уверял, что к полудню следующего дня выведет его к подвесному мосту через ущелье, а от того до Дохту рукой подать.
— Два дня на всё про всё, хошь не хошь, а вынь да положь, — пробубнил он, набивая рот гороховой кашей с поджарками, добавляя при этом: — Уж не взыщите, градд, быстрее никак.
«Быстрее и не надо, — размышлял Ляма, — но без приключений нам, вероятно, не обойтись».
Мало того, что местные жители поговаривали о злобных карликах корредах, якобы живших в горах, так ещё стращали каким-то доморощенным чудищем — цоррбом. Загиморка же с пеной у рта утверждал, что тварь способна колдовать, в доказательства чего приводил примеры из жизни и рассказывал истории одна страшнее другой. Чарэс, как ни старался, за первый день путь магии не почувствовал, а уж он то умел определять места сосредоточения Уино.
«Силы нет совсем, — убедился Чарэс, — ни на волосок. Этот Загиморка, верно, голову мне морочит. — Он был склонен соотносить словесные потуги мужичка к попыткам набить цену и повысить собственную значимость в его глазах. — Ничего страшного, главное, чтоб к Дохту вовремя вывел. Корредов мне бояться не пристало, злобные карлики только и способны, что петь, плясать, скакать, как оголтелые, да овец красть. А такой твари, как цоррб, я знать не знаю и знать не хочу — вот и весь разговор».
Таким образом, разложив всё по полочкам, Чарэс успокоился. Мужичок-проводничок же заметно нервничал: ёжился, явно не от холода, и бормотал под нос защитные приговорки, то и дело широко осеняя себя великим тревершием.
Успокаивался он лишь ненадолго да и то после того, как уговаривал Чарэса глотнуть из кожаного меха, и сам жадно прикладываясь к шкурке, полной чудодейственной жидкости.
— От цоррба две защиты: зуб хошера, — он ткнул себя пальцем в грудь, где, по всей видимости, и находился амулет, — да травяной отвар Пречистых, — он потряс мехом. — Цоррб, Хорбутово семя, сам порою не знает, чего хочет. В позапрошлом году пятерых горемык нашли недалеко от Дохту, на погорелье, без рук, без ног, кишки наружу. А прошлой осенью он ещё двоих приголубил, там же. Говорят, слишком далеко они в евойные владения зашли, вот он до дому их и проводил, сердобольный, мать его. Вдругорядь, в аккурат на Вторых Богов Колокольную. Жарища, как сейчас помню, была невыносимая, — Загиморка сдвинул островерхую шапку на затылок, поскрёб прыщавый лоб ногтями, — цоррб девчушку спас, дохтинского сырника дочку. Так та сказывала, что битюг краснорукий и не злыдень вовсе, а добряк, каких поискать. Он, дескать, её мясом от пуза кормил, да домой, кхе-кхе, два дня в нагрудной сумке нёс.
«Язык у тебя без костей, а не у цоррба сума на груди».
— Девчушка, кстати, — мало обращая внимание на ироническую улыбку и насмешливый взгляд Чарэса, тянул своё Загиморка, — после того случая тоже в чудачках числится: погоду предсказывает, жилы рудоносные сквозь каменную толщу видит, раны касанием лечит, что твои цейлеры; говорят, даже за пшеничные перекруты не боится заходить и распутать, если чего, могёт. Вот оно как, градд, случается.
— На кого похож этот твой цоррб Красная Рука? — Чарэс сделал слишком большой глоток, о чём тут же пожалел — отвар обдал горло жаром. В нос шибануло запахом, смешавшим в себе горечь полыни и сладость смородины и ежевики.
— Цоррб как цоррб, красавец, что, не приведи Великие, на узкой дорожке повстречать. Я так скажу — больно он мне ту бабу напоминает, что я перед отходом, по пьяни, обохотил, — красовался гнилыми пеньками зубов Загиморка. — Пока у меня один глаз другим любовался, она вроде ничего была, а нонеча утром глянул и чуть не опоносился — такая, скажу вам, кхе-кхе, редкостная уродина попалась.
— Присказки твои у меня вот уже где, — Чарэс махнул ладонью на уровне подбородка и потребовал: — Обрисуй вкратце, как тварюга выглядит.
