Эмоции, отметил Шармаль. Чувственный ряд. Личный врач рекомендовал ему во время отвлеченных размышлений «раскрашивать» поток мыслей яркими образами и сравнениями. Несмотря на то, что «раскраска» являлась плодом холодного ума и была скорее конструированием, чем вдохновением, она шла Шармалю на пользу. Таким образом гематрийский рассудок предохранялся от спазмов, вызванных передозировкой логики. Власть над временем и пространством — достаточно яркое сравнение? Нет, это вообще не сравнение. И не художественный образ. «Хоть тресни» — уже лучше. Есть характер и экспрессия. Шестнадцать секунд банкир взвешивал целебные достоинства оборота «власть, близкая к божественной», счел оборот искусственным и чрезмерным, и вернулся к обычному способу мышления.
В климатизированной беседке поддерживался строгий температурный режим. Влажность воздуха, степень проникновения аромата цветов, росших на угловой клумбе, громкость щебета птиц, облюбовавших ветви магнолий — у Луки Шармаля были определенные вкусы, и слуги это знали. Совокупность параметров нарушалась в одном-единственном случае — когда у банкира гостил профессор Штильнер, волей судьбы не только гость, но и родственник. Зять, подумал Шармаль. Муж дочери. Муж моей покойной дочери. Отец моих внуков. Слово «зять» ему нравилось больше, чем все эти «мужья» и «отцы». Было в нем что-то древнее, алогичное, будоражащее; крайне полезное для рассудка. Особенно учитывая тот факт, что юридически термин «отец» не имел изъянов, а термин «муж» — имел.
Штильнер служил банкиру аналогом наркотика. Мощнейший ум, способный из хлебных крошек и обрезков шпагата выстроить мост над пропастью — и в то же время сама рассеянность, небрежность, в последнее время склонная к алкоголизму. Мост из крошек и обрезков — Шармаль гордился этим, вне сомнений, художественным образом. Применительно к профессору банкир сконструировал его давно — если быть точным, сто два киттянских месяца тому назад (сто два целых тридцать восемь сотых) — и до сих пор, напоминая себе о мосте, ощущал благотворное влияние «раскраски» на разум. Да, наркотик. Сочетание несочетаемого; во всяком случае, для гематра, каким Штильнер не являлся. Слушая профессора, Шармаль испытывал чувство, похожее на опьянение. Чувство усиливалось ассоциациями: в профессоре банкир видел черты своих внуков, Давида и Джессики. Черты искаженные, но узнаваемые. Было время, когда Лука настаивал, чтобы внуки взяли фамилию Шармаль. Это время прошло.
— Ошибки, — сказал Штильнер в позапрошлом году.
Лука Шармаль помнил это, как если бы разговор состоялся вчера. Профессор пил черный мускат из пузатого бокала, заедая крепкое вино свежими лепешками. Хлебные крошки застряли у Штильнера в бороде, мощные залысины блестели от пота. Во взглядах на идеальный климат у зятя и тестя имелись серьезные расхождения. Впрочем, не только во взглядах на климат.
— Системные ошибки. Мы возводим их в ранг истин, привыкаем и перестаем видеть место разлома. Мир стоит на них, дорогой мой Лука! На китах? Слонах? Шкварках Большого Взрыва?! Ерунда! Если мир на чем-то и держится, так это на системных ошибках!
— Примеры? — спросил банкир.
— Религия! Все религии без исключения! Веруют в ошибку, нелепость… Фундаментальный принцип веры — чудо. А чудо — ошибка. Сбой привычных законов.
— Допустим, — согласился банкир. Ему доставляли удовольствие парадоксы, а парадоксы Штильнера — в особенности. Одним — мускат, другим — парадоксы. — Еще примеры?
— Да сколько угодно! Например, помпилианцы…
Великолепно, отметил банкир. Я, гематр, не в силах уловить его логику. А ведь она есть, логика.
— Уточните, Адольф.
— Вся Ойкумена сверху донизу уверена, что коренной помпилианец мало подвержен энергетическим галлюцинативным комплексам. Уроженец Великой Помпилии уходит под
— Допустим, — осторожно согласился банкир.
Он предвкушал выводы профессора, как пьяница — вечеринку.
— Не допустим! Лука, дудки! Я этого не допущу! — мускат делал Штильнера шумным и фамильярным. Это от бренди профессор быстро засыпал. — Системная ошибка! Мы с вами — не помпилианцы! Машинально мы отделяем помпилианца от его рабов. Рассматриваем их, как разные объекты. А ведь это не так! Раб не есть самостоятельная величина. Помпилианец и его рабы — единое существо, мультиорганизм-симбионт. И этот мультиорганизм основной своей материальной частью… Ну же! Не притворяйтесь, что вы теряетесь в догадках!
