— Идем, нам есть, о чем с ним поговорить, — приказал Ашидо, тут же протиснувшись между мной и скамейкой.
Мы с Амелией пошли следом, все больше чувствуя дискомфорт от сближения с некто, выглядящим так, будто он находится на грани жизни и смерти. Подойдя поближе я могла хорошо рассмотреть человека, одетого в старый деловой костюм с жилеткой вместо пиджака соломенного цвета, он весь был в пятнах краски. Сам старик был, очевидно, седым с лысой макушкой, хотя остальных волос на его голове было в излишке, включая бороду.
— Здравствуйте еще раз, гости, — поприветствовал он нас каким-то добрым и приятным голоском престарелого человека.
— Сальвадор, я полагаю? — уточнил Ашидо.
— Он самый, дитя мое, — подтвердил Сальвадор, даже не отрываясь от картины. — Вы ведь пришли сюда за ответами на мучащие вас вопросы, да?
— Да, это так.
— Что ж, придется подождать последнего участника испытания, а пока я хочу вам кое-что показать — идемте, — он с тяжестью поднялся со своей деревянной табуретки, отложил в сторону принадлежности для рисования и поплелся в сторону маленькой лестницы, которая в привычных храмах была приспособлена для подъема к алтарю на высоту пары-тройки ступенек.
Поднявшись на солею, мы приблизились к массивным шторам, за которые разваливающийся на ходу старик сразу же нырнул, вынуждая нас тоже пройти внутрь. Ашидо был первым, кто без задней мысли прошел за шторы, а за ним уже последовала я, потянув за собой Амелию, которая могла бы перепугаться и не пойти.
Стоило только мельком глянуть на то, что находится за шторами, сразу стало как-то не по себе. Перед нами была действительно большая комната с тусклым освещением, внутри которой все было забито ненакрытыми картинами, стоящими на мольбертах так, будто здесь все время проходит какая-то выставка.
— Так вот откуда все эти следы, — вдруг осенило Ашидо. — Это были не шепоты, а картины…
— Все верно, Ашидо Такаги, — подтвердил Сальвадор, — это от них исходит та энергия, которую ты так отчетливо почувствовал еще на входе.
— Ты знал о том, что мы придем?
— Нет, но почувствовал вас, когда вы подошли достаточно близко.
— Я совсем не понимаю, — Ашидо выглядел напряженным. — Почему внутри этих картин так много энтропиума, а внутри вас, Сальвадор, практически ничего нет?
— Ох, дитя, тебе еще многое предстоит узнать об устройстве нашего мира. Взгляни на картины — что ты видишь?
Старик говорил какими-то загадками, хотя я все равно немного понимала, о чем идет речь. На картинах были изображены портреты людей, а вокруг них какая-то абстракция — везде разная. Все они выглядели очень реалистично, будто бы человек, с которого он срисовывал, сидел тут неделями ради собственного портрета, который все равно остался бы здесь. Вспоминая о том, что сказала та маленькая девочка, я чувствую, как ужас пробирает до костей, ведь в том случае, если это правда — это очень тяжело уложить у себя в голове.
— Портреты людей, — ответил Ашидо.
— Именно, мальчик мой, — подтвердил очевидное старик. — А как ты думаешь, что в них такого особенного?
— Честно говоря, не знаю.
— Эх, никаких новых ответов, — вздохнул Сальвадор. — Эти картины по сути своей уникальны, ведь внутри них содержится целый мир — страна грез, где все подчиняется человеку, заключенному в холсте.
— О чем вы? — спросила Амелия, совсем не понимая сути, в то время как Ашидо, судя по выражению лица, вполне осознавал истину.
— Вы трое уже прошли мое испытание и смогли простить себя, сбросить тяжкий груз вины, который тащится следом в любую погоду сквозь время и пространство, обременяя и обрекая на страдания. Никто из вас никогда более не сможет попасть на один из этих мольбертов, а вот те люди, которые так и не смогли смириться с тяжестью на плечах, которые были не в силах простить себя — они теперь здесь со мной, навеки заперты внутри собственных портретов, где отныне живут счастливо, позабыв о тех проблемах, что преследовали их по жизни.
— Но… как можно заключить человека в картину? — заикаясь, проговорил Ашидо, находясь в явном ошеломлении.
— Все просто, — ни секунды не думая ответил Сальвадор. — По окончании испытания с провалом человек не возвращается в реальность — к тому моменту он уже мертв. Я изымаю внутреннее сознание своего дитя и бережно храню его до тех пор, пока картина не будет готова. То тело, что принадлежало жертве судьбы при жизни, я полностью перерабатываю в материалы для красок, которые потом сливаются с холстом, рождая для человека мир его потаенных и очевидных желаний, где душа может получить то, чего не получила при жизни, а его прекрасное лицо надолго увековечивается в стенах этого храма.
— Поверить не могу, — отчужденно мямлил Ашидо. — Все эти картины — люди? Неужели каждый портрет принадлежит человеку, умершему на испытании? Их ведь здесь около полусотни!
— Именно так, Ашидо Такаги.
