— И как таких людей мир носит, — пробормотал под нос я.
— Это доказывает то, что Богам либо чужды наши судьбы, либо мы веруем не в тех Богов, — снова подхватил Илия. — Не имею права сомневаться в чужой вере, однако полагаю, что католики сильно заблуждаются.
— В кого же ты веришь, раз говоришь такие вещи? — нахмурившись, проговорил я.
— Это имя нельзя произносить вслух — простой человек не сможет, — отмахнулся Илия. — Забудь, у нас есть дела поважнее.
— Ты прав, — согласился я, — вперед.
Отворив двери церкви, мы оказались в притворе, однако это место слегка отличалось от того, что я видел у Сальвадора. Пусть у старика все было завалено хламом и на многих вещах лежал плотный слой пыли, та церковь не выглядела столь мрачно, как эта. Кругом царила поистине гнетущая атмосфера, свет еле просачивался через щели и падал откуда-то с потолка. Внутри оказалось неожиданно холодно, словно зашел в какой-то склеп, а не в католическую церковь. Сам же притвор оказался довольно пустым, словно не использовался уже много лет, потому мы, недолго думая, распахнули двери в средний зал.
Едва преграда отворилась, навстречу сию секунду устремился почти что сбивающий с ног поток свежего воздуха. Впереди раскрывался вид на огромный зал, вдоль которого до самого алтаря расположились бесконечные пустые лавочки для посетителей, всюду по краям мелькали высокие колонны, растянувшиеся по всему периметру зала. Вдали комнаты на фоне большого резного креста виднелись две фигуры, активно переговаривающиеся между собой. Первого легко было узнать — это священник, о чем говорит его примечательное черное церковное облачение. По виду он мало чем отличался от других стариков: такой же седой, полулысый и сутулый, потому второй привлек куда больше внимания. Рядом со священником стоял некто молодой и высокий со светлыми, практически пепельными волосами, на теле его виднелся строгий костюм: рубашка, галстук, брюки, жилетка, туфли — словно на важную конференцию собрался. Поверх всего этого находилась темно-синяя накидка, под которой хорошо скрывалась плечная кобура. Аналогичные находились и на обоих бедрах, будучи больше и заметнее невооруженным взглядом. Никаких сомнений — перед нами находится тот самый Камиль Шевцов.
— Посетители! — выкрикнул он, завидев нас и подозвав поближе.
Еле сдерживая себя, я зашагал навстречу, пока мы не оказались на том месте, где заканчиваются ряды лавочек.
— Надо же! — вновь заговорил Камиль. — Это же Тайкон и мистер Кишин! Какая честь встретиться с вами лично.
— Долой треп! — оборвал я, оскалив зубы в порыве внезапно нахлынувшей ненависти. — Говори, это ты убил Лаффи?
— Ну чего же ты, Ашидо, не нужно кричать, — с насмешкой пробормотал Шевцов, после чего неожиданно схватился за рацию и принялся в нее лепетать. — Тайкон, церковь Святого Иоанна, запрашиваю поддержку, Шевцов.
— Не стоит, — с грозным видом прервал я, показав ублюдку то, что полностью подрывает его планы, — тебе не пробиться.
— Как подло, — протянул Камыш, завидев в моей правой руке глушилку, которую я тотчас передал Илии для сохранности.
С первых же секунд диалога этот человек дал понять, что не питает к нам никакого уважения и с радостью разделался бы с обоими. Меня могло бы это задеть, если бы я пришел не за одним единственным ответом на вопрос, мучающий по сей день.
— Спрашиваю еще раз, Камыш, — исполняясь ненависти, исподлобья прорычал я. — Это ты убил Лаффи?
— Может и да, а может и нет, — усмехнулся он, — я не запоминаю тех, в кого стреляю. У мишеней нет чувств, не говоря уже о личности.
— Во что вы опять ввязались? — вдруг заговорил священник, произнося слова глухо, словно с трудом. — У нас неприятности?
Этот ублюдок играется со мной, не испытывает страха или раскаяния, только бормочет о своем и насмехается, подобно Хандзо, но я глубоко сомневаюсь, что за этими насмешками кроется что-то более глубокое и непонятное, напротив, Камыш не похож на того, кто умеет фальшивить, ведь даже сейчас его голубые глаза выдают азарт, которым он питается, выводя меня из себя.
— Раз такие пироги, — вновь заговорил Камыш, после чего неожиданно для всех выхватил из кобуры на правом бедре свое оружие и, выдержав небольшую паузу на то, чтобы вздернуть рычаг затвора, выстрелил в голову священнику, — ты мне больше не нужен.
— Нет! — выкрикнул я, наблюдая за тем, как в сопровождении застывшей в воздухе лужи крови тело некогда живого священника падает на пол.
— Упс! — тотчас воскликнул Шевцов. — Единственный свидетель только что умер — какая жалость!
— Ублюдок! — сию секунду завелся я. — У меня уже достаточно поводов убить тебя!
— Кишка не тонка? — снова презрительно усмехнулся Камыш.
Сомнений быть не могло, именно он убил Лаффи. Это презрительное отношение к людям, безразличие к чужим судьбам и отсутствие понятия ценности человеческой жизни в совокупности образуют собой Камыша. Он из тех людей, кто творит зло намеренно, прекрасно различая грань между дозволенным и недозволенным, и это его забавляет. Наконец-то месть за отнятое будущее Лаффи свершится…
