Князя Владислава из рода Дракулешти боялись подданные. Огнем и кровью молодой правитель укреплял свое могущество. При свете дня жители Валахии старались не попадаться ему на глаза, чтобы не коснулась их его суровая справедливость. Ночью же они не выходили на улицу без крайней необходимости, они знали: едва зайдет солнце, как на смену суровому Дракуле приходит другой владыка, еще более беспощадный. По ночам на улицах хозяйничал вампир… Лизе от полоумной двоюродной тетки достался в подарок изящный серебряный кинжал с искусно выполненным орнаментом. Тетка Капа принялась доказывать девушке: с помощью этой семейной реликвии можно убить… вампира. На следующий день кинжал помог Лизе отбиться от старого знакомого Никиты, который, как сообщили в полиции, сбежал из морга и, предположительно, выпил всю кровь у пожилой кладовщицы, а может, и у бывшей жены…
В конце октября в наших местах темнеет рано, так что пора было подумать о ночлеге. Калиныч огляделся по сторонам и приуныл. Впереди, насколько хватало глаз, вдоль дороги тянулся хмурый осенний лес, и не было видно никаких признаков человеческого жилья. И вообще ни души кругом, только маленькая собачонка бежала следом за ним, на безопасном расстоянии. Она увязалась за Калинычем в последней деревне – в той самой, где они разошлись с Кофейником.
Калиныч не раз уже пожалел, что поддался на уговоры Кофейника и отправился на промысел в область.
До сих пор он бомжевал в городе и горя не знал: там всегда можно найти какую-нито еду, а то и выпивку, а самое главное – в городе не было проблем с ночлегом, на каждом шагу попадались теплые подвалы. Но Кофейник расписал ему, как много в пригороде пустующих дач, куда ничего не стоит забраться и где можно разжиться и едой, и даже кое-какими теплыми вещами…
Ничего из этого не вышло, отовсюду их гнали, в одной деревне их чуть не убили таджики-гастарбайтеры, в другой едва не разорвали собаки. Они понемногу забирались все дальше от города, но здесь было еще хуже, люди злее, а собаки – и вовсе звери. В довершение ко всему они переругались с Кофейником. Калиныч решил возвращаться в город и пошел к станции, да, видно, выбрал не ту дорогу.
Дорога сделала крутой поворот.
Лес кончился, слева открылось унылое поле, на котором тут и там валялись пустые ящики, справа, на пологом холме, виднелся одинокий дом. Дом был большой и какой-то странный, как будто нежилой – то ли недостроенный, то ли, наоборот, начавший разрушаться. В нем было три этажа, но все как бы от разных домов, по чьей-то прихоти пригнанные друг к другу: первый этаж – из массивных серых камней, второй – из красного кирпича, третий – деревянный, с выступающими темными балками. Ни одно окно в этом доме не светилось, и вообще от него словно исходило тоскливое и мрачное чувство заброшенности и безысходности.
Но выбора не было: уже начинало темнеть, и лучше переночевать в самом мрачном доме, чем под открытым небом.
Калиныч свернул на узкую тропку, которая взбегала на холм.
Собачонка, которая до сих пор преданно следовала за ним, остановилась на дороге и залаяла, будто хотела остановить человека. Калиныч оглянулся на шавку и призывно свистнул. Все же какая ни на есть живая душа. Но собака за ним не пошла, она села посреди дороги и завыла. От этого заунывного воя настроение Калиныча, и так отвратительное, еще больше испортилось.
– Не хочешь идти – черт с тобой, но на нервы не действуй! – он поднял с земли камень, замахнулся.
Шавка вскочила, отбежала на несколько шагов и снова завыла.
Калиныч бросил камень, не стараясь попасть, и побрел к дому. Ноги поднимались тяжело, словно на каждую налипло по пуду грязи.
Дом окружал дощатый забор, но доски были пригнаны плохо, и бомж без труда нашел дырку.
Калиныч оказался возле задней стены дома, и тут его ждала неожиданная удача: одно из подвальных окон было открыто. Окно было небольшое, но Калиныч от плохого питания и беспокойной жизни отощал и без труда пролез в это окошко.
В подвале было темно и холодно, пожалуй, даже холоднее, чем снаружи. Этот сырой холод пробирал до самых костей, проникал прямо в душу.
Но больше, чем темнота и холод, Калинычу не понравился запах.
Казалось бы, он, бомж со стажем, привык ко всяким запахам, но здесь, в этом подвале, пахло чем-то особенно неприятным.
Здесь пахло смертью.
– Кошка, что ли, сдохла… – пробормотал Калиныч, оглядываясь по сторонам.
Глаза его привыкли к темноте. Он разглядел сваленные в углу обломки мебели, лестницу в дальнем от него углу и какой-то большой ящик, перегородивший проход к этой лестнице.
Ящик был старый, из толстых темных досок, обитых железом, сбоку на нем висел большой замок.
Хозяйственный бомж подумал, что, коли уж этот ящик заперт на замок, значит, в нем хранится что-то стоящее. Он снова огляделся в поисках какого-нибудь подходящего инструмента. На полу, среди многолетней пыли и мусора, валялась ржавая железная загогулина. Не лом, конечно, но лучше, чем ничего…
Калиныч поддел замок, нажал…
Его железный инструмент погнулся, но замок остался цел.
– Ну, ничего… – пробормотал бомж, – я тебя растолкую…
Он нашел щелку между досками, вставил туда свой инструмент, снова поднажал.
Доска треснула, кусок отлетел в сторону.
Из темной дыры хлынуло густое, невыносимое зловоние. Калиныч отшатнулся, закашлялся, но потом любопытство взяло верх над брезгливостью, он потянулся к пролому, заглянул внутрь.
Ему показалось, что в ящике что-то шевелится.
Но этого, конечно, не могло быть.
Бомж пристально вгляделся в душную зловонную черноту – и вдруг увидел глаза. Белки глаз тускло отсвечивали в глубине ящика. Из темноты на Калиныча смотрел какой-то огромный зверь.
– Матерь божия! – пролепетал Калиныч дрожащим голосом. – Что это за хрень?
И тут страшная, неведомая сила схватила его за шею и втащила внутрь.
