Где-то за сплошными стенами церквушки вставало солнце, омывая ранним светом китамарские улицы, двери и окна. Пепельное полотно, служившее убранством на пути черной повозки, меняли на яркие ленты и флаги. Вслед за унынием приходит радость. С цветов, которыми усыпали вчерашний похоронный ход, еще не облетели лепестки, а мир, по мнению многих, уже изменился. Честно говоря, с этим Элейна не спорила, но все равно чувствовала себя взбудораженной.
Может, день начинался бы легче, если бы ей удалось поспать хоть часок. Обряд и обычай требовали, чтобы заступающий князь проводил последнюю ночь своей свободы в покаянии и очищаюших душу молитвах. Так поступил и отец – хотя, по ее мнению, на нем это вряд ли как-то сказалось, помимо ночевки в другом доме. Если оглянуться на прошлые поколения, этот обряд обретал подспудный смысл – для существа, державшего городской престол. Некое своего рода упрочение связи, сплочение с недавно захваченным телом, что прочий город принимал за благочестивую набожность.
С тех пор как Халев поведал ей про открытия, сделанные в тайной библиотеке, Элейна стала по-другому объяснять себе многие вещи. Заинтересованность Андомаки Чаалат. Суть того, как княжеский трон менял садившихся на него мужчин и женщин. Приверженность владык одним и тем же дворцовым чиновникам и слугам вместо проверенных домочадцев из семейных поместий. Тысячи мелочей и привычек, которые раньше она считала само собой разумеющимися, если замечала вообще, враз приобрели зловещий облик. Поэтому-то ее не особенно мучила совесть их нарушать. Особенно тот обычай, следуя которому она коротала бы вечер в Храме и не поехала к Гаррету Лефту.
Она уже жалела, что не осталась у него по сей час. Элейну омыли в ароматных водах – наверняка знаменуя тем нечто важное, – служанки заплели косы серебряной и золотой нитью, облачили в платье гаддиванского шелка с кружевной вышивкой тысячи часов изготовления, но сейчас ее занимало одно – сколько времени она вместо этого могла бы проспать, развалившись голышом на дешевом матрасе в Речном Порту.
Она вообразила, как просыпается в поздний час, когда солнце переливается через трухлявый подоконник, делит на двоих с Гарретом яблочный хлеб с водой, а потом выходит из дома – а может, и нет. Взамен, однако, ее возведут в величайшее звание, каким способен наделить ее город, и доверят власть над жизнью и смертью всех его граждан. Как бы не чокнуться.
– Я знаю, что такое беременность. Не слыхала только, что духовным послушницам разрешают посещать молебны с карапузами на руках. Разве тебе не положено целомудрие? Или это чудо-дитя, ниспосланное молитвой по воле богов?
– Хараль милый мужчинка. Но нет. Не бог, – пожав плечами, молвила Теддан. – Меня вышвырнут пинками. Его тоже. Мы с ним уже обсуждали. Наверно, поедем заведем хозяйство в деревне. У отца к западу от города с дюжину ферм. Не в собственности, но ими управляют свои купцы, крутят деньги в обмен на услуги, и наоборот. Продажность и взятки, что их прекрасней? В любом случае Хараль вырос на хуторе и знает, как там хозяйничать, а я, наверно, стану простецкой пышечкой-фермершей и доброй матерью.
– В самом деле?
Элейна вернулась к ожерелью, расправляя его на шее, и Теддан наклонилась, чтобы помочь застегнуть.
– Да, в самом деле. Странно как это звучит. Я люблю чувственность, Элли. Все думают, будто я без ума от сношения с мужчинами, так и есть, но это потому, что действо это столь насыщенно, столь полно чувств. По-моему, на селе будет примерно так же. По-иному, конечно, но в том-то и удовольствие. На этих полях я еще не бывала, и может, подоспело время по ним побродить. Не представляю, как вы можете всю жизнь обитать внутри собственной головы, не вылезая даже на поверхность кожи.
Элейна оценила себя в зеркало. Под глазами немного темнело, но это лишь признак усталости. Немного подкрасить, и она будет чудесной, образцовой княгиней.
– Я не всегда обитала внутри головы.
– Под моим влиянием.
Элейна застыла.
– Вот ты… – сказала она. – Ладно, так и есть.
– Значит, поговоришь с моим папой? – Теддан расплылась преувеличенной улыбкой – зубастой, полной надежд и фальшиво-невинной.
Элейна не удержалась от смеха:
– Ага, как займу трон, немедленно поставлю под удар свой авторитет и престиж, уламывая твоего отца предоставить дважды опозорившей его дочурке третий шанс на полудостойную жизнь.
– Я не зря в тебя верила! Я люблю тебя, Элли.
– И я тебя люблю, – сказала Элейна и, серьезно глядя Теддан в глаза, повторила: – И я тебя.
На мгновение маска легкомыслия соскользнула с Теддан, и взгляды обеих женщин встретились. В глазах и уголках рта своей родственницы Элейна прочитала тревогу, сожаление и непокорство. Цену, что общество взимает за право наперекор правилам быть собой, и силу эту цену платить.
И не догадывалась, что кузина увидела в ней, но Теддан сказала сама:
– Не знаю, радоваться мне за тебя или печалиться.
– Беру оба, – сказала Элейна, и позади нее открылась дверь.
