– Наши мечты – вот что нас режет и ранит. Ты загодя лелеешь мечту о том, как должно быть, но в действительности оказывается по-другому, и тогда тебе больно. Тут нет вины внешнего мира. Тут только твоя вина. Наша. Моя. Но когда перестаешь цепляться за грезы и видишь возможное в настоящем… то открываешь особый, честный взгляд на жизнь, которому ни твои упования, ни чужие примеры, ни брачные клятвы тебя не научат. Находишь такой способ быть вместе, какой людям, помимо вас двоих, ни за что не понять, даже если захочется объяснить. И это правильно. Посторонним этого и не нужно. Мы сложнее и глубже мечтаний, которые нам преподносят, – если позволим себе быть такими, как есть. Мы умеем хранить верность иначе.
Она напоследок подоткнула кончик бинта. Перевязка сидела крепко и плотно, не пережимая пальцы до посинения. Он попытался сомкнуть кулак – суставы двигались болезненно и отечно, зато впервые столь ровно.
– Так лучше. Спасибо, – поблагодарил он.
– Ты же мой сын. Я рада, что ты позволил себе помочь.
– Я не пойду работать на склад.
– Я знаю.
Она дотронулась до его щеки, улыбнулась, а потом ушла. Гаррет остался сидеть за столом, глядя на улицу.
Он не видел, как похоронное шествие несло в Храм тело Бирна а Саля, но понял, что процессия прошла, после того как люди опять стали появляться на улице. Тогда он спустился по лестнице. Торговля в Новорядье в основном была закрыта, но тут и там предприимчивые лоточники вешали вывески. Гаррет потратил пару монет из остатка на миску курятины и ячменную кашу, съел все это, сидя на каменной лавке, потом купил на утро полбуханки хлеба с яблоками. И еще заплатил мальчишке, чтобы тот передал послание в Храм, Харалю Моуну.
Пока солнце закатывалось за Дворцовый Холм, он размышлял, не сходить ли в пивную, а может, в баню, но загляделся на чародейку на перекрестке – та наколдовывала огненные шарики и заставляла их плясать вокруг пальцев. Он положил в ее коробку для подаяний монетку, потому что поступить иначе было бы безобразием, а потом еще одну, на счастье.
У инлисков есть собственное название для ночи между погребением старого князя и увенчанием нового. «Гаутанна». Предполагается, что в это время рубежи между обыденным миром – кирпича и камня, воды и деревьев – и чудесным – богов и духов – наиболее преодолимы. Он что-то не припоминал, чтобы ночь после похорон князя Осая особо отличалась от остальных. Однако с приходом сумерек ощущение, будто по улицам бродят боги, начало нарастать. В ветре, стучавшем ставнями и завывавшем в трубах над Новорядьем, слышались слова. Город, казалось, замер на грани между испугом и безудержным, своевольным разгулом. А может, допускал Гаррет, на этой грани находился лишь он сам.
Темнота надвигалась медленнее, чем он ожидал. С улиц доносились разные голоса. Две собаки перебрехивались или играли, пока не заорал какой-то мужик, и лай вдали стих. Тишина лишь казалась безмолвной, потому что он давно привык к толкучке казармы. А до того – к постоянному присутствию родственников и слуг. Йен могла сидеть внизу, в своей лавке, а могла отлучиться в город по делам. В любом случае это первая ночь в его жизни, когда он по-настоящему, совершенно один.
Он не сообразил купить свечу или лампу, поэтому сумрак ничто не тревожило. В темноте он разделся и лег на матрас, хотя спать не хотелось. Раненая рука глухо пульсировала под перевязкой. Поскрипывало и бормотало про себя деревянное здание, каждый отзвук казался громче, потому что был внове. Мимо промчал экипаж, не замедляясь, процокали копыта, прогрохотали колеса. Он пытался представить, где Элейна сейчас и чем занимается. Вдруг она, погруженная, скорее всего, в городские дела, нечаянно задумается о нем. Он намечтал себе, будто слышит ее шаги по половицам прихожей. Пустая блажь, корыстная и едва ли правдоподобная, но и от этого сердце по-прежнему млело и замирало в груди.
В раме его окошка над коньками крыш встала луна. Бледный молочный свет придавал комнате мягкость. Разум Гаррета странствовал, перебирая одну мысль за другой, точно перескакивал по пузырькам на воде. Какую работу ему удастся найти; как Вэшш поладит с народом Ирит; где сейчас патрулируют Маур, Канниш, Старый Кабан и Фриджан Рид, если в эту зловещую ночь междукняжия не дежурят в казарме; от чего умер Бирн а Саль и могли ли они его спасти. Мысли перебивали одна другую, пока неуправляемый разум не понес его в глухие дебри. Образ Андомаки Чаалат с голодными, гибельными, рыбьими глазами восстал перед ним, и Гаррет оттолкнул его прочь воспоминанием о тоненькой красной ниточке между собой и Элейной.
Стали собираться ночные грезы, уводя обычные мысли в незнакомый край, открывая воспоминания о вещах, которых точно никогда не бывало. Он поплыл вдаль по спокойной реке уютного сна. Мир потускнел и погас.
Стук в дверь вырвал его, вздрогнувшего, из дремоты – сердце молотило о ребра со скоростью барабанщика. Он потянулся перебинтованной рукой за кинжалом и умудрился выронить его, грохнув об пол.
– Кто там? – спросил он у кромешной черноты.
