Клинок Тишалла полностью

И она ощущала…

Из родника на Кхриловом Седле сочилось черное масло, вливаясь в поток нечистот из лагеря железнодорожников. В древних северных чащах сохли и чернели иглы елей и пихт, и сочилась из лопнувших стволов черная, как оникс, живица. В пустоши Бодекен нафта поднималась из тухлых болотных глубин, и по живой зелени распространялись омертвелые пятна.

Ужас богини передался тем, кто разделял ее сознание.

– Прекрати! Ты должен остановить это!

– Нет, – ответил Кейн, – не должен.

– Хэри… Кейн, пожалуйста! Остановись!

– Нет.

Она уже чувствовала, как жизнь вытекает из нее, как смерть карабкается вверх по нервам, будто проказа.

– Кейн… ты меня убиваешь…

Волчья ухмылка стала шире, потеряв остатки веселья.

– Ты уже мертва. Мы убиваем реку .

– Нет! Ты не можешь!..

– Да ну? – Он жестоко хохотнул. – Ты с кем разговариваешь?

– Погибнет все и вся! До последнего… всякая тварь…

– Верно. И много ли проку будет от твоей драгоценной связи ? Ты останешься с пустыми руками. Черт, ты потеряешь даже то, с чего начал. Подумай, Ма’элКот: много ли возлюбленных детей твоих переживет это? Что станется с твоей драгоценной божественностью, когда все твои поклонники будут мертвы?

И вот тогда Пэллес Рил поняла. Воображаемые слезы хлынули из мнимых глаз. Взгляд ее говорил «спасибо», но только лишь взгляд.

Волчий оскал чуть смягчился.

– Я же говорил – доверься мне.

Губы ее сковало иное слово:

– Блеф.

– А как же.

– Ты убьешь себя вместе с рекой. Отрава погубит тебя так же верно, как форель или скопу.

Улыбка Кейна стала еще веселей.

– Тебя никогда на «слабо» не брали?

Гнев нарастал в ее сердце, но то был чужой гнев.

– Это не игра! – гремел голос с ее губ. – Невозможно ставить на кон все живое в бассейне Великого Шамбайгена!

Улыбка исполнилась страсти.

– Волков бояться – в лес не ходить.

Прошло, казалось, долгое-долгое время. Тишину прерывали лишь отдаленные всхлипы маленькой девочки.

– Вера остается у нас.

– Да? – Голос Кейна был мягок и ровен, но от глаз по лицу расползалась оледенелая корка. – И что вы такого с ней в силах сотворить, что будет страшней уже сделанного?

– Ты хуже, чем мерзавец.. Ты хуже, чем преступник. Ты чудовище…

За ледяной маской сгустилась, неоспоримо явная, тень Кейна: сверкающая тьма, оживший диорит.

– Об этом вам следовало подумать прежде, чем мучить мою дочь.

– Остановись! Ты должен прекратить это!

– А ты меня заставь, – бросил он и пропал.

Вместе с ним пропали феникс, и солнце, и луг, и мир, и все звезды.

Но богиня не рухнула в небытие. Стекающих в реку ядовитых струй было довольно, чтобы связь с реальностью поддерживала ее в сознании. Она была сама себе вселенной: одновременно огромной и мизерной, наполненной целиком ползучей погибелью и мукой.

И еще надеждой.

Социальный полицейский у дверей операционного зала стоял неподвижно по стойке «смирно» так долго, что, когда он пошевелился наконец, Эвери Шенкс вздрогнула: волна трепета ударила из поясницы, болезненно раскатываясь по рукам и ногам. Она судорожно стиснула хрупкие бессильные кулачки и сгорбилась, пытаясь скрыть, как бьется сердце. И все только от того, что соцполицейский сделал шаг в сторону, чтобы отворить дверь.

В операционную вступил Тан’элКот. За ним следовали еще двое социков.

В груди у Эвери отчего-то мрачно захолонуло: то ли в лице, то ли в осанке великана проскальзывало нечто безликое и страшное.

– Тан’элКот, – промолвила она, все еще надеясь, что могла ошибиться. – Все кончено? Уже конечно?

Он воздвигся над нею, точно утес.

– Собирайся. Мы отбываем через час.

– Отбываем? – тупо повторила она, пытаясь согнуть ноющие суставы, чтобы подняться. – Тан’элКот…

– Ма’элКот , – поправил он бесстрастно.

Эвери передернуло.

– Не понимаю…

Но он уже отвернулся. Стоя у операционного стола, к которому была привязана Вера, он расстегивал крепления. Соцполицейские снимали емкости капельниц и сосуды для испражнений, подсоединенные к катетерам, с крючьев на столе, чтобы повесить на странную конструкцию, которую приволокли с собой. Устройство это походило отчасти на левитрон, но вместо магнитной подвески у него были колеса : два больших со спицами позади и еще два маленьких – под ногами. Тан’элКот поднял Веру со стола и принялся пристегивать к инвалидной коляске.

Вот в чем заключалась разница: теперь Эвери поняла. Он уже не оглядывался на социальных полицейских, а они не замечали его, но вместе с ним трудились ради общей цели, координируя движения, словно роботы, без слова или жеста.

– Что ты делаешь?! Тан’элКот…. Ма’элКот… она слишком слаба! Ее нельзя трогать, она же умрет!