Что бы с тобой ни происходило, стоит схлынуть первому шоку, недоверчивому недоумению, как в голову приходит одна и та же мысль: «Могло быть хуже». Всегда кажется, что ты неплохо переносишь случившееся, будь то удар ножом в живот или смерть ребенка. Не удивлюсь, если Шенна умирала с мыслью: «Могло быть и хуже…»
Демон-Берн гладит меня по лицу холодной жесткой ладонью…
Может, отсюда и берется синдром «у меня все в порядке»: это стаи демонов высасывают твое отчаяние, твой ужас, твою скорбь. Может, это имеют в виду люди, когда грустно качают головами и бормочут про себя: «До него еще не дошло…»
Они говорят: «Демоны еще жрут».
Утоляя свой маниакальный голод, бесы оказывают нам большую услугу.
А вот когда они нажрутся — тогда берегись.
Вот поэтому я могу лежать на острых камнях, весь замаранный кровью Шенны, пока брызги водопада оседают на ее кишки, не чувствуя ни бесполезных ног, ни бесполезного сердца, и надеяться только, что чучело прикончит меня, еще не нажравшись.
Ибо я догадываюсь, что будет потом, и эта перспектива нравится мне еще меньше.
Демон-Берн облизывается — и вдруг в щеке его с влажным шлепком появляется круглая дырочка. С другой стороны лица фонтаном брызжут осколки зубов. Вторая пуля пробивает висок, лопается стеклянный глаз. Чучело мотает головой, будто укушенный шершнем жеребец, и над горами разносится дробный звук пороховых автоматических винтовок.
Звучит — как в кино.
И стреляют до отвращения метко: я все надеюсь, что шальная пуля на ладонь разминется с целью и раскроит мне череп, но куда там. Должно быть, палят социальные полицейские — всем известно, что социки не мажут.
Пули бьют почти ритмично, с влажными хлопками, будто клакеры на разогреве. Чучело подымается и пятится, дергаясь, как в дикарской пляске. Дойдя до обрыва, тварь размахивает руками и, широко расставив ноги, пытается удержаться на краю, но гремят новые выстрелы, и очередь сметает чучело с обрыва на хрен.
Труп падает, глухо хлопнувшись раз-другой о камни, и исчезает внизу.
А потом я ощущаю, что демон исчез, потому что в груди моей происходит термоядерный взрыв, испепелив сердце и обжигая глотку, и боже, и боже боже господи боже боже…
…боже…
Вечность спустя: я плыву в океане желчи, меня качает безнадежно мертвая зыбь. Перед глазами пляшут тени, и слышатся голоса — слабо, просачиваясь из неизведанной, ненужной вселенной за гранью моего мирка боли.
— Наше соглашение было вполне конкретно, — произносит голос одновременно человеческий и механический: так могла бы разговаривать заводная кукла, будь у нее голосовые связки. — Он будет доставлен в столицу на казнь. Меч также входит в цену.
Отвечает его полная противоположность: за сухими, педантичными интонациями в нем слышится звон натянутой тетивы.
— Да, безусловно. Я присмотрю за ним. Что же касается меча, это реликвия святого Берна и по праву принадлежит церкви Возлюбленных Детей Ма’элКота. О нем позаботятся со всем тщанием.
Я открываю глаза, поворачиваю голову, чтобы приказать обоим заткнуть хлебальники, а вижу жестколицего засранца посла рядом с одним из фальшивых охранников.
Между ними покачивается, сверкая в радужных брызгах водопада, рукоять Косалла, будто метроном, отмеряющий ритм белого шума, в котором растворяется мир. Брызги оседают, сливаясь в тонкую розоватую от крови струйку воды. Изгибы валунов уводят ее в сторону от ручья, и она высыхает среди бесплодных камней.
Клинок рассек череп Шенны, будто чудовищная, наизнанку вывернутая Паллада, но глаза ее все еще ясны и светлы — те же брызги смывают с них пыль. Зрачки сверкают, как алмазы, и я не понимаю, как мне жить дальше.
Райте оборачивается ко мне, пронизывая сияющим взором.
— Что скажешь, Кейн? — обращается он ко мне с глумливой почтительностью. — Готов в дорогу?
Язык отказывает мне.
Райте пожимает плечами.
— Моя благодарность, — бросает он фальшивому охраннику. — Передайте вашему руководству в компании «Поднебесье» глубочайшее почтение со стороны Монастырей. Также объясните, что мы сожалеем о гибели администратора Гаррета, но вы сами можете засвидетельствовать — она была неизбежна.
— Согласен, — отвечает тот. — Посольство известят о назначении нового вице-короля, как только позволят обстоятельства.
— Мы готовы приветствовать его в духе истинного братства, — напыщенно произносит Райте. — Всего вам наилучшего.
Фальшивый охранник молчит: социки никогда не прощаются. Молча делают разворот кругом и скрываются за утесом.
Я надеялся, что они меня пристрелят. Но это явно лишнее.
Я еще дышу, но это не значит, что я жив.
Так что когда Райте выдергивает Косалл из камня, попирая башмаком лицо Шенны, я ничего не чувствую.
Так что когда он подскакивает ко мне, и в иссиня-белых глазах его бьется тот же слепой голод, что я видел в стеклянных зенках мертвого Берна, и кричит: «Я Райте из Анханы. Ты Кейн, мой пленник, и ты умрешь!» — я без всякого удивления слышу собственный ответ:
— Я не Кейн. Кейна больше нет. Кейн мертв.
Слова эти по какой-то причине наполняют мальчишку восторгом. Он стоит надо мной, увенчанный славой, раскинув руки, будто хочет обнять весь мир.
