Внизу, на пристани, военный оркестр, маршируя на месте, грянул «Царя царей», и первые ноты имперского гимна привели Кейнову Погибель в чувство. Когда за первым куплетом последовал припев, оркестранты развернулись, точно шестеренки некоего механизма, походным строем, и солнце высекало золотые искры из начищенной меди в такт торжественным аккордам гимна. Дворцовая стража окружила дроги со всех сторон. Лица под изукрашенными золотой филигранью стальными забралами были невыразительны, словно кукольные; алые лезвия алебард покачивались в такт, словно маятники пятидесяти идеально настроеных метрономов. Экзотерики, которые принесли калеку на носилках, взяли упряжных коней за удила и двинулись прочь, уводя процессию за собой.
Тот, кто прежде был Кейном, обвис на цепях, которыми был привязан к раме, слегка покачиваясь вместе с дрогами и повесив голову, словно потерял сознание. Оркестр от «Царя царей» плавно перешел к «Правосудию Господню».
Кейнова Погибель выпрямился; медленно и задумчиво выдернул занозу, глубоко вошедшую в ладонь, и недоуменно уставился на выступившую из ранки каплю крови. Как мог он потерпеть поражение столь легко?
Он не сомневался более, что Хэри поведал ему правду. То, что случилось в Городе Чужаков, было лишь предвестником катастрофы. Город был болен, заражен безумием — он чувствовал это. Безумие носилось в воздухе. Закрыв глаза, он мог видеть его: капельки пота на бледных лицах, ошпаренные лихорадкой глаза, взгляды исподтишка, и дрожащие руки, что вострят нож, и клочья пены на сухих, растрескавшихся губах. Для этого ему не требовалось даже пользоваться чародейским взором. Он знал и так. Знал, потому что солгать было бы слишком просто. Слишком дешево.
А за долгие годы учебы он накрепко усвоил, что победы Кейна не давались дешево; в конце концов за них приходилось платить столько, что сам господь не мог этого себе позволить.
Он попытался пересчитать про себя дни и ночи их совместного пути от Зубов Божьих, и его охватил священный трепет, берущая за душу жуть. Хэри знал все с самого начала. Одной фразой тот, кто прежде был Кейном, пробил сердце победе своей Погибели и сжег тело, оставив лишь ядовитый прах. Все это время он нес свою месть через муки и ждал — ждал момента, чтобы нанести смертельный удар.
Судьба Кейновой Погибели предала его, сделав погубителем, превзошедшем самого Кейна. Никогда, понял он с горькой уверенностью, нельзя верить судьбе.
Он понятия не имел, что ему делать дальше. Лишенный судьбоносной цели, он затерялся в темных гулких просторах. Выбрать путь он мог лишь, повинуясь капризу, ибо любая дорога содержала в себе не больше смысла, дарила не больше надежды, чем оцепенение, не имеющее, в свою очередь, смысла и не дающее надежд.
Перепрыгнув через поручни, он, будто кот, приземлился на палубе баржи. Одна потребность снедала его, как жажда воздуха снедает утопающего. Утолить ее могло лишь одно — то, что хранилось в грубом шатре, служившем каютой Хэри.
Он скользнул внутрь. Все его пожитки уместились в трех узлах: один — сундук с одеждой, второй — футляр с мечом святого Берна, привезенный с гор на хранение в посольстве в Анхану, и третий — устройство с саквояж размером, с двумя рукоятками, покрытыми золотой фольгой, и посеребренным зеркалом посредине. За эти-то рукоятки и уцепился сейчас Кейнова Погибель и в это зеркало устремил взор льдистых глаз.
«Последний, — твердил он себе, как пьяница клянется, поднимая к свету очередную рюмку виски, чтобы полюбоваться игрой янтарных лучей. — Самый последний раз».
И застонал глухо, словно в порыве страсти, вторгаясь в душу того, кто прежде был Кейном.
Должно быть, это рев толпы выводит меня из бездны забытья. Всюду люди: вокруг меня — пялятся, орут, глумятся, тычут пальцами. Где-то рядом играет оркестр… а, вот они где — маршируют перед дрогами, наяривая охренительную лабуду, словно реквием от Макса Регера4 в переложении для военно-духового оркестра.
Цепи — меня опутали цепями, будто я в самом деле могу убежать; руки прикованы к поясу, словно у висельника, и вдобавок прицеплены к колоде передо мною двухфутовой цепью — звенья толще моего пальца, — и такие же цепи оплетают мои плечи, притягивая к раме из гнлых досок, чтобы всякой сволочи было получше видно.
Зеваки высовываются из окон, машут руками, бросают в меня всякой дрянью — комок чего-то мокрого попадает в плечо и разбрызгивается по груди, и тошнотворная вонь выдергивает из похороненной памяти слово:
Хороший день для гулянья. Солнце в здешних краях всегда кажется больше, желтей, жарче, ватные комья облаков — чище и плотнее, небо — такое глубокое и синее, что хочется плакать. Жарко для этого времени года, почти как в Лос-Анджелесе; по осени Анхана больше напоминает Лондон.
