Снова началась лихорадка, и Делианн качался на ее волнах, задремывая, и приходя в себя, и задремывая вновь, блуждая среди видений — пустыни и очаги, летние дни и ленивые языки пламени. Ему казалось, что всякий раз, прочищая очередную лампу, стражники Донжона прибавляли огня в его мозги, и отчего-то это немного его забавляло.
Некоторое время он лежал на спине, глядя на лампы и размышляя о пламени: о свете и тепле, безопасности и погибели. У него всегда был дар призывать пламень: на этом даре основано было его мастерство чародея. Пламя в его руках могло выделывать такие кунштюки, какие простому смертному и представить трудно. Делианну казалось, что пламя, возможно, могло послужить метафорой всей его жизни — как огонь, он был вернейшим из слуг, но, вырвавшись из-под хозяйской власти, обратил мир в пепел…
Он так и не узнал, чем было «нечто важное»; к тому времени, когда галерея и мостки переполнились вооруженными самострелами стражниками, и сержант заорал на заключенных, чтобы те встали перед его светлостью Тоа-М’Жестом, ответственным за общественный порядок — и приказал застрелить одного зэка, собравшегося оскорбить его светлость, потому как не вскочил вовремя, — Делианн уже крепко спал, распростершись на камнях, и его тело заслонили от взглядов сверху тесно сгрудившиеся вокруг него кейнисты под водительством т’Пассе.
Делианн так и не увидел герцога. Ему снился огонь.
Высочество входит в мою камеру, словно лис, которому мерещится тявканье гончих. Он ежится, словно по нему муравьи ползают, и поминутно слизывает пот с губ. Прошедшие годы сказались на нем скверно: он здорово поправился, — но щеки все равно обвисли, и под глазами виднеются темные круги. Шевелюра уползла куда-то за Белую пустыню. За ним следуют двое офицеров из Глаз Божьих.
— Кейн, я пришел сюда из уважения к тому факту, что ты когда-то спас мне жизнь, — говорит он, касаясь уголка рта указательным пальцем правой руки. — Но я более не друг тебе, и не жди от меня снисхождения. Когда ты обратился против господа нашего Ма’элКота, ты пожертвовал нашей дружбой.
Его короткий жест — часть «тихой речи», кодовой системы, которой пользовались под его руководством Рыцари Канта. Он означает: «Враг рядом. Подыграй». Указательный, второй палец — врагов двое; он хочет сказать, что оба Глаза Божьи — шпионы и при них он не может говорить открыто.
Судя по тому, как он потеет и дергается, можно предположить, что у него ранняя стадия ВРИЧ, и офицеры, которые следят за ним, — не больше, чем параноидный бред. С другой стороны, Глазами Божьими руководил когда-то Тоа-Сителл, и столь же легко можно предположить, что у него остались свои люди в руководстве подразделением.
— В жопу такую дружбу, — отвечаю я, складывая поверх одеяла, накрывающего мои ноги, колечко пальцами левой руки: «Понял». — Я хочу договориться.
— Ты ничем не сумеешь выкупить свою жизнь, — произносит бывший король Канта, потирая уголок рта большим пальцем левой руки. Этот жест означает «правда». — Ты умрешь в день Успения, как предначертано.
Ну, честно сказать, я очень на это рассчитываю: перспектива еще много лет разбираться в осколках прошлого меня как-то не радует.
Но смерть свою я выберу сам.
И никому не позволю сделать это за меня.
— Я могу о многом тебе рассказать, — предлагаю я. — Могу объяснить, почему люди убивают друг друга по всему городу и почему станет только хуже. Могу подсказать, что сделать с этим.
Кончик большого пальца не потирает, а дважды постукивает по губе: «Правда?»
Я холодно смотрю на него. Пусть гадает.
— И чего ты просишь за эти сведения?
Я делаю глубокий вдох и складываю пальцы домиком, якобы ради того, чтобы похрустеть костяшками.
— Хочу на волю. Выбраться отсюда так же легко, как попасть: в Яму и мимо.
Мои большие пальцы смыкаются на первом слове, расходятся, пока я произношу «…на волю. Выбраться отсюда так же легко, как…», смыкаются вновь: «…попасть: в Яму…» и расходятся окончательно: «…и мимо».
Его высочество глядит на меня, щурясь, осмысливая сплетение жестов и слов: «Хочу попасть в Яму». Потом глаза его вылезают, как лопнувшие яйца из скорлупы.
— Ты с ума сошел?!
Он тут же приходит в себя и показывает «понял», одновременно вплетая свой выкрик в наш спектакль на двоих.
— Кейн, ты — Враг господень. Освободить тебя может только личный приказ его сияния. Поверить не могу, что у тебя дерзости хватило спросить!
Я делаю вид, что почесываю подбородок, чтобы показать ему «правда».
— Тогда, может, спросишь его? На тебя катится целая лавина дерьма, твое высочество, а я единственный чую вонь.
— Тоа-М’Жест, — рассеянно поправляет он меня, поглядывая то на одного соглядатая, то на другого, будто не в силах решиться. Оба стоят по стойке «вольно» и делают вид, будто ничего не слышат. — И как прикажешь мне идти к патриарху с такой ерундой? — спрашивает он, нервно потирая руки. — Ты оскорбляешь меня своими предложениями.
Большие пальцы рук смыкаются на словах «оскорбляешь меня».
Ага, понял.
