А я сижу на Судилище Господнем, меня трясет от холода, и кандалы на запястьях обжигают морозом. Монахи держатся стоически, мрачно сгрудившись на мощенной плитняком площади, хотя им тоже неуютно — должно быть, у них с аутогенной тренировкой получше моего. Имперские солдаты, охраняющие нас, переминаются с ноги на ногу, безуспешно пытаясь разогнать кровь. Восходящее солнце сияет так ярко, что отблески его на мечах и доспехах режут глаз — но свет не дает тепла.
Райте смотрит на восток, слепо нашаривая блеклыми глазами что-то невидимое за солнцем.
— Так быстро… — бормочет он. — Быстрей ветра… быстрей сокола… быстрей поднятого им грома. Грядет он с быстротой необычайною.
Вот теперь я понимаю, о ком идет речь.
— Ты его чуешь?
Райте бренчит кандалами, стряхивая наземь пару капель черной нафты, которая продолжает сочиться сквозь кожу. Левый рукав его промок до локтя, и на плече расплываются темные пятна.
Я морщусь.
— Тебе разве не больно?
— Больно, — отвечает он бесстрастно. — Очень.
Быстро. Быстрей сокола, говорит он. Из темного омута, куда мой рассудок сваливает вперемешку груды бесполезных фактов, всплывает: пикирующий сапсан развивает скорость до трехсот километров в час.
Твою мать…
Если Тан’элКот нашел способ заставить двигатели работать в условиях Поднебесья, нам будет хреново. О том, что еще он мог заставить работать, я даже думать не хочу.
— Сколько у нас времени?
Райте отстраненно качает головой.
— Не могу сказать. Скорость их превосходит мое разумение. Они так далеко — в нескольких днях пути, но приближаются столь споро, что мне трудно поверить, что их еще нет перед нами.
Миг спустя я вспоминаю, что мне полагается внушать уверенность.
— Справимся, — говорю я ему. — Так или иначе — справимся.
— Или умрем.
— Одно другого не исключает.
— И потому, что Народ сей, — продолжает Тоа-Сителл, — те, кого зовем мы недочеловеками, — в благости своей достиг того, на что даже великие воители, призванные Ма’элКотом нам в помощь из-за края мира, — кивок в сторону бригадира социков, — оказались неспособны: спасти не только жизнь мою, но через меня самое имперскую церковь, — сим на рассвете дня Успения я объявляю: да будет изгнано слово «недочеловек» изо всех наречий Анханы! Да не будет более эльфов, но — перворожденные; не будет гномов, но — камнеплеты; не будет дриад и гоблинов, но — древолазы и огриллоны. Отныне и присно да будут сии герои Империи ведомы под именем, которым кличут себя: Народ. Слушай меня, Анхана! Сегодня Народ становится братьями нашими, а мы — их: равно подданные, равно жители Анханы, равные перед законом и лицем господним!
Это была моя идея: кивок в сторону Делианна — и семя будущего. Если у нас есть будущее.
Но…
— Сегодня Успение? — цежу я краем рта, обращаясь к Райте.
Он медленно качает головой.
— Не знаю. Я потерял счет времени почище даже, чем заключенные в Шахте. Но если и нет…
Он оборачивается ко мне, и льдистые глаза на смуглом лице оглядывают меня с головы до грязных пят.
— Если сегодня не Успение, — заключает он, — то это неправильно.
М-да.
Семь лет прошло…
Ровно семь лет назад я спал на дне выгребной ямы в заброшенных гладиаторских казармах на стадионе Победы. Помню, как открыл глаза во мгле среди окаменевших испражнений и навозной пыли, помню сияющую дыру очка над головой. Помню, как вел монолог, карабкаясь вверх. Я тогда заметил, что большую часть жизни выкарабкивался из чужого дерьма.
Но только не сегодня.
Сегодня это
Наверное.
Господи, что, и правда семь лет прошло? Столько переменилось и осталось прежним: никак не решу, кажется мне, что это было вчера или сто веков назад.
Речь Тоа-Сителла подходит к концу: близится соль нашей маленькой шутки.
— Мы были испытаны, как испытан наш град, в горниле веры, испытаны Врагом Божьим и предателями среди нас — испытаны и сочтены достойными.
Смешок слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его поймать. Райте взирает на меня с мрачным недоумением, и я пожимаю плечами.
— Тоа-Сителл хотел устроить праздник Успения, который Анхана не забудет никогда. — Кивком я указываю на почерневшие руины. — Так-то он нас благодарит.
Холодная физиономия Райте не меняет недоверчивого выражения. Есть все-таки люди, начисто лишенные чувства юмора.
— А теперь в благодарность божественному Ма’элКоту за избавление наше, — провозглашает Тоа-Сителл, — вознесем голоса наши, как единый голос, единый Народ, все жители Анханы, в имперском гимне!
Вот и финал: он понимает руки и снимает шляпу.
Соль в том, что он — патриарх. Как только он снимает шляпу, каждый имперский солдат обязан обнажить голову в знак почтения. Они расстегивают шлемы, берут под мышки и набирают в грудь воздуха, ожидая, что Тоа-Сителл заведет гимн.
А патриарх ждет — смотрит на стоящего рядом бригадира социальной полиции. Выжидающе. В конце концов, бригадир — «посланец божественного Ма’элКота».
Медленно, с явной неохотой бригадир снимает выстланный серебряной сеткой шлем.
Бригадир социальной полиции…
Открывает лицо…
Господи, видеть не могу. И не могу не смотреть…
