– Возможно, на вопрос викторины ты все же сумеешь ответить. Или нет? Простенькая викторина на тему деяний Кейна, чтобы скоротать время в ожидании демона.
– Едва ли…
– Сколько в среднем, – спрашиваю я, по-учительски воздев палец, – проживет урод, который хочет покуситься на Паллас Рил?
– Ты мне угрожаешь? – Гаррет делает шаг ко мне. – Ты? Калека? Или ты обезумел? Ты даже встать не можешь!
– Да, вопрос был с подвохом, – признаюсь я, наклоняюсь вправо и, развернувшись в кресле, хватаю его за запястье левой рукой. Он не успевает еще осознать, в какую переделку попал, а я уже заламываю ему руку и бросаю его лицом себе на колени, потом перехватываю левой перевязь Косаля, одновременно ломая запястьем его гортань, в то время как локоть правой втыкается ему между лопатками. – Но после тебя среднее значение определенно понизится.
Артанские стражники верещат что-то: чтобы я перестал, и отпустил его, и все такое, – и я слышу щелканье затворов, когда на меня наводят автоматы. На миг напрягаюсь, ожидая, что мир растворится в пламени дульных вспышек и ударах пуль.
Вместо этого я слышу вопль Райте:
– Стойте! Не стрелять!
Гаррет царапает мои ноги скрюченными пальцами, но ниже пояса я и так ничего не чувствую. Он пытается вырваться из моего захвата; шея наливается дурной кровью, тело начинает подергиваться, а уроды все не стреляют…
– Или вы не видите, что это обман? – спокойно замечает Райте. – Хитроумный способ покончить с собой: он хочет, чтобы вы его пристрелили. – Он поджимает губы, точно расстроенный учитель. – Живой Кейн нам нужен больше, чем живой Гаррет. – Со вздохом пожимает плечами. – Извини, Винс.
Ну, блин…
С другой стороны, живой Гаррет мне тоже не нужен.
Послушник за моей спиной бормочет что-то невнятное.
– Безусловно, – отвечает Райте. – Но Кейн не должен погибнуть. Увечить его дозволяю без предела.
Крепкая рука ложится мне на плечо. Я нагибаю голову и прижимаю локти к бокам, чтобы меня самого не зафиксировали, как я – Гаррета. Предплечье монаха упирается мне в скулу вполне профессиональным приемом – больно при этом охренительно, – угрожая сломать шейные позвонки.
– Отпусти его, – рычит монах мне на ухо на западном наречии, усиливая захват постепенно. Дает время поразмыслить, какая веселая жизнь меня ждет, если руки станут такими, как сейчас ноги.
– Мгм, – мычу я, преодолевая боль, – щас, ждите!
Резким рывком я ломаю Гаррету гортань и тут же отпускаю. Он отшатывается, захлебываясь собственной кровью, и, пока он пытается встать, я хватаю обеими руками торчащий за его плечом эфес Косаля.
Зачарованный клинок просыпается к всеразрушительной жизни.
Он рассекает ножны, точно мягкий сыр, и глубоко врезается в плечо Гаррета. Тот отступает на шаг, держась за горло и глухо булькая: кхк… кхк… кхк… Монах за моей спиной успевает коротко выругаться, когда звенящий клинок устремляется к его лицу, и, должно быть, падает навзничь, потому что, размахивая мечом за спиной, я не встречаю сопротивления.
Гаррет смотрит на меня застывшими от ужаса глазами. Из зияющей раны хлещет кровь, из перебитой гортани не выходит ни слова. Я пожимаю плечами:
– Ничего личного, Винс.
Пат длится секунду. Никто не двигается; артанские стражники держат винтовки на изготовку, но пристрелить меня случайно не хотят, а подходить на длину клинка Косаля не осмеливаются.
А я уж точно никуда не денусь.
Гаррет мелкими шажками отступает к венцу кратера. Он еще держится на ногах, но ноги его уже подкашиваются, дрожат – жить ему недолго. Никто, кроме меня, не глядит в его сторону.
– Кейн, брось меч, – приказывает Райте и, верно, пытается подкрепить слова иными силами: невидимые пальцы направляют мою волю. – Опусти его. – И рука моя слабеет. В глазах монаха искрятся звезды. Он делает шаг. – Вот так. Брось меч.
– Еще шаг… – хриплю я, вскидывая Косаль. По клинку бегут незнакомые узоры начертанных серебром рун, – и я брошу его в твою лживую глотку!
Руны на клинке выпивают серебро из его глаз, и Райте отступает.
Ну и какого хера мне теперь делать?
Прежде чем я успеваю дать ответ…
Словно червь, выползающий из губ мертвеца, из-за края чаши поднимается чучело Берна.
Труп встает, медленно распрямляется, как подсолнух, тянущийся к солнцу. По обнаженной коже змеятся кельтские узоры, сверкая золотом в лунном свете. Швы, что стянули вспоротый моим ножом живот, кажутся стальной застежкой-молнией; без парика, венчавшего чучело, когда он был выставлен на всеобщее обозрение, его череп представляет собой обнаженную кость, остатки кожи прикреплены к нему алюминиевыми скобами. На самой макушке зияет иззубренными краями дыра, пробитая моим маленьким ножом, – кто бы стал ее заклеивать мертвецу? – и сквозь нее проглядывает что-то черное и блестящее, будто газ-антисептик превратил остатки Берновых мозгов в обсидиан. Тварь поднимает голову и бессмысленно оглядывает нас мертвыми глазами, не в силах сосредоточить взгляд, с неясной тупой угрозой кусачей черепахи, поводящей раззявленным клювом в непроглядно мутной воде.
