Содрогаясь и всхлипывая, Кейнова Погибель оторвался от Кейнова зерцала, утирая ладонью пот. «Надо бы зашвырнуть клятую штуковину в омут», – подумал он. Усилием воли он подавил дрожь, заставил себя дышать ровнее, и все же колени его чуть не подкосились, когда он сделал шаг.
Вместо того чтобы отправить Кейново зерцало в реку, где тому было самое место, Погибель, к собственному изумлению, неохотно расстался с серебряным ноблем, чтобы служивший на барже шестовым огр отнес зерцало – и сундучок с посольскими одеждами – в Посольство.
Ножны с Косалем Кейнова Погибель решил отнести сам. Узкая длинная коробка из легких упругих дощечек, сколоченная медными гвоздями и обтянутая кожей, была в полтора раза длиннее его руки.
Он баюкал футляр, словно младенца, и хмурился над ним.
В этой коробке покоилась святейшая из святынь имперской Церкви, утерянная на семь лет: могучий клинок, которым святой Берн сразил не только Князя Хаоса, но теперь также и царицу Актири. Кейнова Погибель находил любопытным свое отношение к ней: хотя ему было доподлинно известно, что Кейн – всего лишь человек, что Берн в жизни был насильником и убийцей, а последний его подвиг и вовсе совершило одержимое демоном чучело, а сам Ма’элКот был в землях Актири не более чем политическим заключенным, близость Косаля все же внушала ему священный трепет.
Он узнал истину, лежащую в основе веры, которую он исповедовал много лет, но вера никуда не исчезла. Неким образом он мог одновременно воспринимать Кейна как простого человека – и как Врага Господня, и не видеть в этом противоречия. В футляре лежал простой зачарованный меч и одновременно легендарный символ божественной мощи – оттого, что господь его был человеком, он не становится в меньшей степени богом.
Действительно, любопытно.
Как символ меч святого Берна был слишком величествен для Кейновой Погибели. Он собирался – по сей момент – положить его в кладовой склеп Посольства и позволить Совету Братьев решить дальнейшую судьбу клинка. Но он не мог просто взвалить футляр на плечо и сойти на берег. Он пронес меч от самых гор, сохранил в безопасности, даже не открывал коробку…
И не мог заставить себя отдать святыню, даже не глянув на нее в последний раз.
Но не мог и заставить себя открыть футляр сейчас и здесь, в этом грубом сооружении из досок и парусины, где в любой миг его могут прервать, обнаружить, уставиться тупыми, непонимающими зенками. «Ничего постыдного в этом нет, – убеждал он себя. – Ничего постыдного; просто очень личное».
Сунув футляр под мышку, он вышел на залитую косыми солнечными лучами палубу. Вокруг занимались своими нехитрыми делами шестовые и матросы, бросая порой нелюбопытные взгляды на пассажира. Один матрос угрюмо подковылял поближе:
– Уходите? Шатер не нужен?
– А? Нет, шатер мне не нужен, – рассеянно ответил Кейнова Погибель и отошел.
Но и вынести футляр с баржи он не мог себя заставить. Конечно, проще всего было бы скрыться в городе, снять комнату на каком-нибудь постоялом дворе, комнату с прочным засовом… проще, но не легче. Далеко не легче. Где-то под сердцем таился первобытный ужас перед тем, что он собрался сделать, как будто меч обрел над ним власть сродни власти Кейнова зерцала. Здесь, на барже, он еще мог ей противиться.
Крепко зажав футляр под мышкой, он сплел из пальцев особенно сложный узелок, трижды глубоко вдохнул и выпал из поля зрения всех членов команды. Если чей-то взгляд и падал на него, то о существовании пассажира забывал в следующий миг; если кто и вспоминал о нем, то думал, что он сошел с баржи, когда процессия двинулась в путь. Забравшись на корму, он на четвереньках заполз в узкую щель между неровно расставленными ящиками груза, плывущего в теранскую дельту, туда, где Большой Чамбайджен впадает в море.
Опустившись на колени, он примостил футляр на палубе перед собою и, почтительно зажмурившись, на ощупь расстегнул застежки, потом открыл крышку. Закрыв лицо ладонями, он заставил себя перевести дыхание, потом медленно открыл глаза, отнял руки от лица и взглянул на покоившийся на синем бархатном ложе нагой клинок. Тени ящиков были пронизаны лучами пробивающегося сквозь доски солнечного света; один луч падал прямо на Косаль, обливая его по всей длине живым золотом.
У эфеса ширина длинного клинка достигала ладони. По серой стали текли серебряные руны, замаранные теперь бурыми пятнами, кровью царицы Актири, – Кейнова Погибель не осмелился стереть их, чтобы не потревожить загадочные чары, воплощенные в строки рун, и по той же причине не стал возвращать клинок в ножны.
Косаль.
Меч святого Берна.
Рукоять на ширину с полторы ладони была обмотана потемневшей от пота кожей; головка – простой стальной шишак. Руки его дрожали, двигались над клинком, словно нервные мотыльки. Осмелится ли он взяться за меч в этот единственный раз?
Сможет ли устоять?
