– Когда ты пошел в монахи, – промолвил он затем, – ты принес клятву. Ты клялся отныне и вовек до последнего вздоха поддерживать и хранить Будущее Человечества. Вот как ты исполнил клятву. Ты убил их. Всех. Ради того чтобы покончить со мной, ты уничтожил гребаную человеческую расу.
Кейнова Погибель обеими руками ухватился за парусиновые стенки. Взбунтовавшийся желудок плескал в горло горькой желчью.
– Ты тоже приносил клятву! – отчаянно настаивал он. – И посмотри, сколько жизней ты отнял, сколько страданий причинил!..
– Ну знаешь, ты сам сказал, – ответил Хари, пожав плечами, – я же Враг Господень.
Внизу, на пристани, военный оркестр, маршируя на месте, грянул «Короля королей», и первые звуки имперского гимна привели Кейнову Погибель в чувство. Когда за первым куплетом последовал припев, оркестранты развернулись, точно шестеренки некоего механизма, походным строем, и солнце высекало золотые искры из начищенной меди в такт торжественным аккордам гимна. Повозку окружили дворцовые Рыцари, бесстрастные, как куклы, под стальными шлемами с золотой филигранью; алые лезвия алебард покачивались в такт, как маятники пятидесяти идеально настроенных метрономов. Экзотерики, которые принесли калеку на носилках, взяли упряжных коней за удила и двинулись прочь, уводя процессию за собой.
Тот, кто прежде был Кейном, обвис на цепях, которыми был привязан к раме, слегка покачиваясь вместе с дрогами и повесив голову, словно потерял сознание. Оркестр от «Короля королей» плавно перешел к «Правосудию Господню».
Кейнова Погибель выпрямился; медленно и задумчиво выдернул занозу, глубоко вошедшую в ладонь, и недоуменно уставился на выступившую из ранки каплю крови. Как мог он потерпеть поражение столь легко?
Он больше не сомневался в том, что Хари поведал ему правду. То, что случилось в Городе чужаков, было лишь предвестником катастрофы. Город был болен, заражен безумием – он чувствовал это. Безумие носилось в воздухе. Закрыв глаза, он мог видеть его: капельки пота на бледных лицах, ошпаренные лихорадкой глаза, взгляды исподтишка, и дрожащие руки, что вострят нож, и клочья пены на сухих, растрескавшихся губах. Для этого ему не требовалось даже пользоваться чародейским взором. Он знал и так. Знал, потому что солгать было бы слишком просто. Слишком дешево.
А за долгие годы учебы он накрепко усвоил, что победы Кейну не давались дешево; в конце концов, за них приходилось платить столько, что сам Господь не мог этого себе позволить.
Он попытался пересчитать про себя дни и ночи их совместного пути от Зубов Богов, и его охватил священный трепет, берущая за душу жуть. Хари знал все с самого начала. Одной фразой тот, кто прежде был Кейном, пробил сердце своей Погибели и сжег его тело, оставив лишь ядовитый прах. Все это время он нес свою месть через муки и ждал – ждал момента, чтобы нанести смертельный удар.
Судьба предала Кейнову Погибель, сделав погубителем, превзошедшим самого Кейна. Никогда, понял он с горькой уверенностью, нельзя верить судьбе.
Он понятия не имел, что ему делать дальше. Лишенный судьбоносной цели, он затерялся в темных гулких просторах. Выбрать путь он мог, лишь повинуясь капризу, ибо любая дорога содержала в себе не больше смысла, дарила не больше надежды, чем оцепенение, не имеющее, в свою очередь, смысла и не дающее надежд.
Перепрыгнув через поручни, он, будто кот, приземлился на палубе баржи. Одна потребность снедала его, как жажда воздуха снедает утопающего. Утолить ее могло лишь одно – то, что хранилось в убогом шатре, служившем каютой Хари.
Он скользнул внутрь. Все его пожитки уместились в трех узлах: один – сундук с одеждой, второй – футляр с мечом святого Берна, привезенный с гор на хранение в Посольстве в Анхане, и третий – устройство размером с саквояж, с двумя рукоятками, покрытыми золотой фольгой, и посеребренным зеркалом посередине. За эти-то рукоятки и уцепился сейчас Кейнова Погибель и в это зеркало устремил взор льдистых глаз.
«Последний, – твердил он себе, как пьяница клянется, поднимая к свету очередную рюмку виски, чтобы полюбоваться игрой янтарных лучей. – Самый последний раз».
И застонал глухо, словно в порыве страсти, вторгаясь в душу того, кто прежде был Кейном.
Должно быть, это рев толпы выводит меня из бездны забытья. Всюду люди: вокруг меня – пялятся, орут, глумятся, тычут пальцами. Где-то рядом играет оркестр… а, вот они где – маршируют перед дрогами, наяривая охренительную лабуду, словно реквием от Макса Регера[4] в переложении для военно-духового оркестра.
Цепи – меня опутали цепями, будто я в самом деле могу убежать; руки прикованы к поясу, словно у висельника, и вдобавок прицеплены к колоде передо мною двухфутовой цепью – звенья толще моего пальца, – и такие же цепи оплетают мои плечи, притягивая к раме из гнилых досок, чтобы всякой сволочи было получше видно.
