Вот когда я был в последний раз полностью, безоговорочно, совершенно счастлив: семь лет тому назад на песке стадиона Победы.
Счастлив. По той же причине, что и сейчас.
Я знал, что вот-вот умру.
Не смерть радует меня; вовсе не костлявая кривит мои ободранные губы в мучительной улыбке. А то, что умру я в Надземном мире. Что мне не надо возвращаться домой.
Больше никогда не надо возвращаться.
Черт, и знаете что?
Мне нравится даже смрад.
Здесь пахнет грязными улицами Сан-Франциско летним вечером; пахнет мордобоем и увечьями, пахнет алкашами, из которых удобно вытрясать мелочь, и тупичками, где на полшага впереди полиции можно перепрыгнуть через забор.
Вот почему я счастлив.
Ох, Шанна…
Если бы…
Это единственный колокольчик, в который я хотел бы вернуть обратно его звон.
Если бы я мог постичь это, когда Шанна была жива. Если бы мог поделиться с ней. Она могла бы не понять – черт, да я знаю, что ни фига бы она не поняла! – но мне хочется думать, что она порадовалась бы моему счастью.
Я умру свободным. Разве может быть что-то лучше?
Я свободен.
Вспоминаю Криса и его лекции насчет имен. Теперь его слова делаются ясней. Отец когда-то сказал мне, что я не только Кейн, и он был прав. Но он не понимал, что я больше чем Хари Майклсон. Хари был славный парень. Любил жену, любил дочку, любил отца и весь мир. Он просто не сдюжил. Не его вина. У него таланта не оказалось.
У него не было ни шанса.
Потому что я ему ни шанса не дал.
Браслет кандалов на моем запястье не лучший инструмент, и работать мне приходится в темноте. С другой стороны, у меня не осталось ничего, кроме времени. Стены Шахты сложены из того же пористого известняка, куда более мягкого, чем железо, которым я прикован. Я не тороплюсь, и получается у меня неплохо, хотя действую я исключительно на ощупь.
По временам мимо проходит «козел» с размоченными сухарями, что сходят здесь за пайку, и в тусклом мерцании его фонаря я вижу, как растет мой труд.
Простая надпись: ХАРИ МАЙКЛСОН.
И две даты под ней.
Первая: тот день, когда Вайло отвез меня повидать отца.
И вторая: пожалуй, что сегодня.
Он заслуживает эпитафии, но на камне я ее выбивать не стану.
Я – его эпитафия.
Мир желает звать меня Кейном. Но это имя тесно для меня. Я не должен забывать, что Кейн – лишь часть моей сущности. Когда-нибудь имя мое разрастется, чтобы охватить меня полностью. Но пока довольно и этого. Потому что Кейн – Актер.
Актер – тот, кто действует.
Мне нужно к чему-то приложить руки. Что-то делать.
То, что я умираю, прикованный к стене Шахты, – подарок богов: мне не приходится тратить времени на выбор пути. Путь остался только один.
Крис говорил, что черный Поток проникает даже сквозь камень Донжона. Что он проходит через каждого; что мы притягиваем его и направляем, даже не зная, что делаем. Что это энергия в ее самой фундаментальной форме. Энергия есть энергия, сказал он. Я думаю: почему бы Поток не мог проходить через провода и микросхемы. Главное – точная настройка.
Я обращаюсь к умению, забытому на четверть века. Сплетаю пальцы обеих рук в мудре трех пальцев и принимаюсь за древние-древние дыхательные упражнения. Колдовской транс придет ко мне не сразу, но Кейн войдет в него. Много лет назад его учили этому. Меня учили.
Я почувствую Силу.
Паралитик средних лет был лишь ролью, которую я играл, чтобы выжить на Земле. Мне он больше не нужен.
Я встану на ноги.
