Анхана окружила Дамона из Джантоген-Блаффа феерическими джунглями из снов.
Дуб оттеснил его в сторону и взметнулся вверх из трещины в стене дока. Дамон отпрыгнул назад и налетел на участок кукурузы, вымахавшей в рост человека: стебли с хрустом прорастали молодыми побегами, и те превращались из малых крупиц в высокие колосья, пока он смотрел на них, открыв рот от изумления и страха. По камням, обвивая его лодыжки, змеились тыквенные и арбузные усики. Тесня друг друга, из Чамбайджена поднимались яблони, ивы и персиковые деревья. Расталкивая, приподнимая и переворачивая понтонные пирсы, они росли так быстро, что на верхних ветках оставалась тина, свисавшая вниз зелеными гирляндами.
Через несколько минут река превратилась в болото, а защитная стена Старого города стала выглядеть непролазной чащей, рябившей листвой и яркими соцветиями.
«Это сделал я», – подумал Дамон.
Гудение в его венах – странное жужжание, пузырившееся вверх и вниз по шее, врывавшееся в голову и выходившее из нее, – началось со слабого шипения, но затем, по мере того как зелень пожирала город, оно вскипело и дошло до точки взрыва. Он знал, что погрузился в сон: такое могло случиться только в сновидении.
Монахи, которым Дамон велел патрулировать доки и ожидать появления Райте, вооруженного мечом святого Берна, были опытными эзотериками: ветеранами и специалистами в навыках тайных операций, начиная от рукопашных поединков и кончая магической контрразведкой. При первых шорохах растительности, восставшей к жизни вокруг них, они рассеялись и залегли в укрытия, как настоящие Профессионалы.
Он остался один.
Дамон больше не видел их в буйстве переплетенной зелени и не был уверен, что хочет увидеть. Он не был уверен ни в чем. «Что-то мне нехорошо, – подумал Дамон. – Меня знобит. Наверное, я все еще болен. Это какой-то лихорадочный сон».
Он несколько дней не покидал территорию доков. Дамон не мог держаться в стороне. Он лично расставил по постам дозорных и охранников, но не смел довериться им. Когда дела заставляли его удаляться от берега, ему чудились видения, в которых Райте ускользал, как юркая змея, и убегал.
А он знал, что Райте был в центре всего происходящего в Анхане. Он не мог дать ему уйти, иначе все надежды на ответ оказались бы тщетными. И поэтому Дамон возвращался к реке, мерил берег шагами, взглядом и ждал, потому что во всей Анхане мог доверять лишь самому себе.
«Потому что это мой сон».
Живот болел: посреди неистовства зелени его кишки извивались, как черви. Желчь вырвалась рвотой – изо рта выплеснулась молочно-белая жидкость с коричневыми прожилками. Сколько времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз? И что он ел в последний раз?
Коричневые прожилки походили на кровь.
Он вытер рот тыльной стороной ладони, и прикосновение к губам ужалило его резкой болью. Губы шелушились, покрывались трещинами и пачкали руку алой кровью. Ему хотелось пить – ужасно хотелось пить. Он встал на колени, набрал в ладони холодной речной воды и поднес ко рту, но язык превратил жидкость в гвозди и битое стекло. Он чувствовал, как осколки ранили горло и резали внутренности…
«Наверное, мне нужна не вода, а что-то другое».
Дамон обернулся к лужице рвоты и сравнил коричневые прожилки в белой пене с липким красным пятном на тыльной стороне ладони. «Кровь», – подумал он.
«Кровь».
Пора выходить на охоту.
Краем глаза он заметил быстрое движение. Кто-то скрывался в зарослях. Дамон встал на четвереньки, раздвинул заросли кукурузы руками, затем проскользнул вперед. Вот! Опять! Или нет? Может быть, и в первый раз показалось? Что, если он видел это раньше или вспоминал старый сон?
Высокий каблук сапога, исчезнувший за стволом ясеня; мимолетный и испуганный взгляд женщины – ее расширенные глаза, смотревшие на него долю секунды, пока их не скрыли пшеничные колосья; запах немытых подмышек и промежности; металлический вкус крови, оставшийся во рту…
Его сновиденные джунгли были наполнены людьми.
