— Это нас и подвело. Мы-то решили, что будет лёгкая добыча, а он так орудовал копьём, что только свист стоял. — Кочевник посмотрел в мою сторону.
Мне пришлось сделать вид, что я разглядываю свои сапоги.
— Думаешь, действительно телохранитель барона, а не он сам?
— Да, отец, несмотря на его возраст, думаю, не врёт. Для дворянина слишком худ, плохо одет и чёрен.
— Поскольку выставить нам больше некого, готовь его для игр. Призовых мест не займёт, но пару рабов чужих покалечит — и то радость. — Старик повернулся и пошёл прочь.
— Эй, раб, иди сюда, — позвал меня Шарек.
Я подумал, что время выпендрежа ещё не настало, поэтому проглотил слово «раб» и подошёл к нему.
— Да, хозяин. — Я вспомнил недавний урок.
— Молодец, быстро учишься. — Кочевник оскалился. — Пойдёшь вон к той юрте, скажешь, чтобы на тебя надели ошейник с моим именем.
Я внутренне содрогнулся, представив на себе ошейник, как у Юса, и внимательно посмотрел на степняка, вернее, на его оружие. Почувствовав на себе мой взгляд, Шарек перестал скалиться и положил руку на саблю. Я прикинул, смогу ли я убить его, не подняв всех остальных, и понял, что это безнадёжно. Пока нужно подчиниться.
— Да, хозяин, — ответил я и зашагал, куда он мне показал.
Кочевник провожал меня взглядом и больше не улыбался.
Ошейник мне подобрали и нацепили за пару минут, настолько жёсткий и толстый, что с трудом можно было повернуть голову. В ужасном настроении я поплёлся назад.
— Куда прёшь, шакал! — Задумавшись, я даже не заметил, как преградил дорогу конному всаднику.
Следом за его словами последовал удар кнутом, настроение у меня было настолько поганым, что я, не задумываясь, полез в драку. Нырнув под лошадь, я дёрнул кочевника за ту ногу, которой он опёрся на стремя, приподнявшись для замаха. Мужик вылетел из седла, как пробка, и мешком шлёпнулся на землю.
Несколько секунд ничего не происходило, а затем из всех щелей попёрли люди с саблями наголо.
«До…выпендривался», — ожесточённо понял я, ища глазами любое оружие. За такое мог сойти только толстый шест, который использовали при постройке юрт.
Ухватив двумя руками это неудобное оружие, я прислонился спиной к юрте и стал ждать нападения. Похоже, никто из кочевников не знал пока про мои «подвиги», поэтому нападать решили они по одному.
Всего пара сбитых воинов доказала им ошибочность такого решения. Крутя в руках тяжёлый шест, я почувствовал, как начинают колоть раны, предупреждая меня о том, что могут в любой момент открыться. Кочевники, поняв, что так взять меня не удастся, стали раскручивать арканы.
— Разойдитесь! Прекратить, я сказал! — разорвал суету боя громкий повелительный голос.
Кочевники нехотя расступились, пропуская отца Шарека.
Я отступил обратно к юрте, оставив нападавших лежать на земле. Мне и самому без раны обойтись не удалось, кто-то из кочевников задел саблей мою ногу.
Кочевник безбоязненно подошёл ближе и протянул руку к моему шесту. «Пожалуй, из сложившейся ситуации — это единственный выход», — обдумал я всё и молча протянул ему шест. Он откинул тяжёлый шест как пёрышко и кивнул мне следовать за ним. Все расступились, когда мы проходили мимо, но добрых взглядов на себе я не заметил.
За свою выходку я поплатился. Шарек лично привязал меня к специальным колодкам, стоявшим посередине селенья, и отвесил мне двадцать плетей. Бил он очень хорошо, рассекая мне кожу на спине и заставляя орать благим матом. Когда экзекуция закончилась, я с трудом поднял голову, перед глазами всё расплывалось, и кровавые «мухи» летали передо мной. Посмотрев в сторону, я увидел, что все разошлись, кроме пяти женщин. Как я узнал позже, это были жёны тех кочевников, которых я убил, когда меня пытались поймать.
Дальше пытку продолжили они: сначала на разорванную ударами спину мне насыпали соли, затем облили меня сладким сиропом из перебродивших фруктов. Зачем — я узнал очень скоро, когда они отошли, напоследок кинув в меня конским навозом, — на меня накинулись мухи и слепни.
Чувствовать, как по тебе ползают и кусают тебя сотни насекомых, и не иметь при этом возможности пошевелить хотя бы пальцем — это ужасное состояние. Даже разъедавшая раны соль причиняла не такие страдания, как проклятые насекомые. Не помню, сколько я простоял, прежде чем потерял сознание. Дальнейшее я тоже вспоминаю теперь с трудом — все дни, что я висел в колодках, были для меня чередой осмысленного стояния и беспамятства. Женщины приходили два раза в день, чтобы обновить мне соль на ранах и сироп на теле и голове.
Те минуты, когда меня отвязали и бросили возле юрты Шарека, а также то, как за мной ухаживал Юс, я тоже не помнил. Только потом, когда окончательно пришёл в себя, я узнал, что он для меня сделал, и про тот переполох, который я устроил.
— Тебе повезло, что отец хозяина решил выставить тебя бойцом на играх, — тихо говорил мне мальчик, промывая раны. — Если бы не это, то тебя скормили бы собакам или отдали на растерзание женщинам, тем, которые лишились из-за тебя кормильцев и вынуждены теперь жить из милости у родственников погибших мужей.
