– Братья? – Настоятель посмотрел на двух основных спорщиков, те нехотя, но кивнули.
– Хорошо, тогда ещё месяц!
Я не сразу понял, что происходит, когда вместо обычной корзины с бечёвкой вниз упал канат и сверху раздался голос, оглушивший меня.
– Взбирайся, только осторожно!
Я окинул взглядом свою келью, ставшую мне домом за последние два месяца, и забрал из-под матраса брусок металла размером с мизинец, надеясь, что никто не заметит пропажу крышки от ночного горшка. Обтерев его рукавом грязной одежды, я положил его за щёку, не нужно было, чтобы его увидели паладины.
Тренировки дали о себе знать, изрядно похудевшее тело – тоже, так что наверх я взлетел, быстро перехватывая узлы каната руками и лишь слегка помогая себе ногами.
Свет факела так резанул по глазам, что я вскрикнул от боли и зажмурился.
– Надень мешок, а то ослепнешь. – Знакомый голос настоятеля был для меня слишком громким, но боль в глазах была сильнее, так что я позволил натянуть мне на голову мешок из очень плотной материи, которая не пропускала света, и смог снова открыть глаза.
– Я поведу тебя за руку и буду предупреждать о ступеньках, – произнёс паладин, и я услышал лязг крышки люка, которая недавно отрезала меня от всех звуков внешнего мира.
– Мы не пойдём сразу наверх – это будет слишком тяжело для тебя, – по пути он стал меня инструктировать, – у нас есть специальная келья, где воспитанники приходят в себя, так что поживёшь там столько, сколько тебе нужно, чтобы привыкнуть к звукам и свету.
Я попытался ему ответить, но отвыкшие от речи голосовые связки отказывались мне подчиняться, я лишь прохрипел в ответ нечто невнятное.
– Разговаривать тебе тоже надо, хотя бы самому с собой, – хмыкнул он, – ещё никто так долго не находился под землёй, так что можешь гордиться. Я впервые вижу человека, так отлично выглядящего после столь длительного пребывания там, обычно мы достаём оттуда чуть живых.
– А с ума часто сходят? – прохрипел я, вспомнив свои галлюцинации.
– Бывает и такое, – не стал скрывать он, – но обычно всё проходит хорошо, мы долго готовим воспитанников к этому испытанию, так что лишь слабые духом проваливают его. Зачем нам такие в ордене?
– Спасибо, что вытащили меня. – Мне так не хватало человеческой речи в одиночной келье, и сейчас я был рад даже обществу паладина. – Но почему так долго? Я насчитал целых два месяца.
– В тебе что-то изменилось? – вопросом на вопрос ответил настоятель.
– Я ничего не заметил, – быстро заявил я.
– Значит, наша тренировка не дала результата. – Его голос изменился. – К моему сожалению, Максимильян. Мы сделали, что могли.
– Я не виню вас, видимо, дело во мне, – продолжал врать я, ощущая за щекой брусок, который изменил всё моё мировоззрение, – но зато это испытание помогло мне стать сильнее и понять, что я смогу многое преодолеть, и за это я безмерно благодарен вам.
– Не стоит, Максимильян. – Голос паладина был грустен. – Обычно после подобного испытания мы получаем либо паладинов, либо тех, кто не прошёл его. Ты, впервые за всё время, что я возглавляю монастырь, не получил ничего.
– Как часто в своей жизни я слышал эти слова, наставник. – Я попытался рассмеяться, но голосовые связки снова меня подвели, и раздавшиеся звуки были похожи на карканье ворона.
Спустя какое-то время мы достигли нужного места, поскольку ступеньки закончились и скрипнула дверь. Меня за руку подвели к лавке.
– Здесь есть всё нужное тебе: вода, мыло, бритва, чистая одежда и постель. – Мою руку отпустили, как только я уселся на лавку. – Мешок снимай аккуратно, окно хоть и находится вверху комнаты, но солнце скоро будет светить ярко, сейчас только раннее утро. Я зайду за тобой вечером, весточку графу Стольскому мы послали с курьером, меня предупреждали, чтобы он встретил тебя сразу после завершения испытания.
– Спасибо, наставник. – Я искренне поблагодарил его, едва сдерживая себя, чтобы не показать, что с дрожью в руках жду, когда он наконец свалит. Мне нужно было воочию увидеть плоды своего творения, то, ради чего я пошёл на такие жертвы и едва не сошёл с ума в проклятой келье, то, что упустили в моём перерождении паладины.
Дождавшись, когда настоятель уйдёт, я стал приучать свои глаза к свету, раз за разом на более длительное время поднимая мешок, мне так не терпелось увидеть унесённый из кельи металл. Я в нетерпении постукивал рукой по лавке, когда всё ещё не мог смотреть без мешка, но едва лучи света не стали для меня кинжалами, пронзающими глаза, тут же вытащил брусок изо рта и посмотрел на него.
«Да… дела». – Я сидел и восторженно смотрел на маленький золотой брусок, который был когда-то простой железной крышкой ночного горшка.
