– Да, конечно, – поспешно кивнул Франсуа, достал ключ, снял наручники и подвинул ему пачку сигарет и зажигалку. Диалло благодарно кивнул, растер запястья и склонился к оранжево-синему огоньку. Франсуа заметил, что руки того испещрены мелкими, давно зажившими шрамами. Диалло с наслаждением выдохнул дым через ноздри.
– Лет пятнадцать не курил, – сказал он задумчиво и покачал головой. Голос его теперь звучал спокойней. – Так вот. Потом стало хуже. У меня начался переходный возраст, и, как следствие, стал ломаться голос. Поняв, что я больше не могу петь, как раньше, Алессандро словно с цепи сорвался. Ему тяжело было потерять мечту. Тогда что-то в его мозгах окончательно перемкнуло. Слепая вера в бога делает с людьми страшные вещи. Он постоянно бормотал что-то о моем отце и о том, что я дитя сатаны. Решил, что из меня надо изгнать нечистый дух. Для начала святой молитвой. По ночам он сшибал меня с кровати одним ударом и заставлял молиться ночь напролет. Я не знал, что делать. На время решил проблему, закрываясь в своей спальне на ночь. Дом старый, и дверь была сделана на совесть. Алессандро отступился, не желая ломиться и будить брата и соседей, но потом как-то днем попросту вынул ключ из замочной скважины – у меня ума не хватило его припрятать – и с тех пор стал приходить почти каждую ночь. Странно, но днем он меня никогда не бил. Был в церкви, у всех на виду. Занимался благонравными делами. Но стоило зайти солнцу, и в него словно все демоны преисподней вселялись. Ночь напролет мы должны были вместе молиться за спасение наших душ. При этом молитвы чередовались с побоями и вокальными упражнениями. «Ты должен быть благодарен мне. Я делаю это для тебя», – так он говорил.
– Разве соседи не слышали звуки скандалов? – задал Франсуа вопрос, но, вспомнив добрую бабулю Бибиэну, уже понял, что спрашивать об этом бесполезно. Диалло лишь покачал головой, погруженный в воспоминания о прошлом.
– Я хотел убежать и уже давно убежал бы… Только одно меня останавливало – Анжело. Я боялся, что, как только убегу, он переключится на него. А Анжело, он… – Диалло закусил большой палец, не обращая внимания на сигаретный дым, и поднял глаза к потолку, стремясь удержать слезы. – Анжело – ангел. Он был таким веселым, улыбчивым, светлым. И таким маленьким и беззащитным… Я не мог… понимаете?
Франсуа медленно кивнул, боясь нарушить шаткое равновесие и молясь всем богам, чтобы Диалло продолжал говорить.
– Самое страшное, что человек со временем привыкает, – задумчиво хмыкнул Диалло. Словно удивлялся тому, каким он был много лет назад. – Ко всему, понимаете, даже к немыслимому. Старик был настоящим садистом. Ему явно нравилось меня бить. Я это видел. У него на лице появлялось такое… я бы сказал, умиротворенное выражение. Но со временем его безумие приобретало все новые и новые формы.
Франсуа вскинул на Диалло вопросительный взгляд, не понимая, что тот имеет в виду, и тот, все так же молча, пристроил тлеющую сигарету на край пепельницы, потом потянулся к вороту своей толстовки и медленно стянул ее, обнажая плечи и торс. Франсуа замер, не веря своим глазам: тело Диалло покрывали старые, уродливые шрамы, но они не шли ни в какое сравнение с огромным, плохо зарубцевавшимся следом от ожога на груди. Эта отметина, помимо всего прочего, имела очень странную форму.
– Это крест. Он держал его над огнем, пока тот не раскалился до красна. Меня привязал к кровати и заткнул рот, чтобы соседи не услышали. Случилось это после очередной ссоры, когда я крикнул ему, что ненавижу музыку и мечтаю, чтобы он сдох. Не нужно было его провоцировать, но меня словно несло. Наверное, он пытался совершить что-то вроде обряда экзорцизма. В результате я потерял сознание. – Диалло, давший Франсуа возможность как следует рассмотреть свое исковерканное тело, вернул толстовку на место, поискал глазами сигарету и, найдя ее, яростно затянулся. Потом затушил окурок прямо в стакане с водой, забытом здесь кем-то. Руки его ходили ходуном, и он спрятал ладони под мышками. Со стороны казалось, он обнимает сам себя в безуспешной попытке утешить.
– Потом он бросил меня прямо там, в спальне. Без помощи и без шанса на спасение. Я очнулся, когда уже стемнело. В доме была тишина. Свет нигде не горел. Я ничего не видел, но мог слышать, как этот ублюдок разговаривал с кем-то по телефону. Он не повышал голоса, но одно слово я разобрал. Castrazione…
– Кастрация… – шепотом перевел Франсуа. Его сковало мертвое оцепенение. Он боялся услышать продолжение этой истории, но понимал, что выхода у него теперь нет. Диалло кивнул.
