Это случилось в один из майских дней после полудня. Телефонный звонок, которого я не ждала.
Я сидела за письменным столом и сражалась со своим строптивым компьютером. Сняла трубку и сказала «алло» тоном, который даже мне самой показался слишком сухим.
– Здравствуйте. Это Уильям Рейнсферд.
Я мгновенно выпрямилась, сердце у меня забилось, но я постаралась сохранить спокойствие.
Я онемела, вцепившись в трубку, как в якорь спасения.
– Вы еще здесь, Джулия?
Я сглотнула слюну:
– Да, просто у меня проблемы с компьютером. Как у вас дела, Уильям?
– Нормально, – ответил он.
Повисла короткая пауза, но без явного напряжения.
– Прошло много времени.
Мои слова прозвучали немного банально.
– Да, это верно, – подтвердил он.
Опять пауза.
– Вижу, вы теперь настоящая жительница Нью-Йорка. Я нашел ваши координаты в телефонном справочнике.
Зоэ оказалась права.
– Может, нам увидеться?
– Сегодня? – встрепенулась я.
– Если вы сможете, было бы отлично.
Малышка спала в соседней комнате. Утром она была в яслях. Но почему бы не взять ее с собой, в конце-то концов? Хоть я и знала, что прервать ее сиесту означает вызвать бурю недовольства.
– Я что-нибудь придумаю.
– Очень хорошо. Я подъеду в ваш квартал. Знаете какое-нибудь местечко, куда нам пойти?
– Представляете себе кафе «Моцарт»? На пересечении Семидесятой Западной и Бродвея?
– Представляю. Отлично. Скажем, через полчаса?
Когда я повесила трубку, мое сердце билось так сильно, что я едва могла дышать. Сейчас разбужу своего монстрика, проигнорирую его протесты, возьму коляску и отправлюсь.
Он был уже на месте, когда я пришла. Сначала я увидела его спину, но мгновенно узнала мощные плечи, густые серебристые волосы, в которых больше не было блондинистых прядей. Он читал газету. И, словно почувствовав устремленный на него взгляд, обернулся как раз тогда, когда я подходила. Встал и замялся; возникла некоторая неловкость, пока мы стояли, не зная, как лучше сделать: расцеловаться или пожать друг другу руки. Он засмеялся, я тоже, и в конце концов он крепко обнял меня, так крепко, что мой подбородок уткнулся ему в ключицу. Потом потянулся рукой ко мне за спину и наклонился к малышке.
– Какая прелестная принцесса! – проворковал он.
Та торжественно протянула ему своего любимого резинового жирафа.
– И как же тебя зовут? – спросил он.
– Люси, – прошепелявила она.
– Это имя жирафа… – начала было я, но он уже играл с ней, и его сюсюканья заглушили мой голос, к величайшей радости малышки.
Мы устроились за столиком, дочку я оставила в прогулочной коляске. Уильям принялся изучать меню.
– Вы уже пробовали чизкейк «Амадеус»? – спросил он, приподняв одну бровь.
– Да, и он чертовски хорош!
Мой комментарий вызвал у него улыбку.
– Вы ослепительны, Джулия. Нью-Йорк вам очень к лицу.
Я покраснела, как девчонка, уверенная, что Зоэ вскинула бы глаза к небу, если бы меня увидела.
Зазвонил его мобильник. По выражению лица я поняла, что звонит женщина. Его жена? Одна из дочерей? Ему было неудобно разговаривать у меня под носом. Чтобы не смущать его, я наклонилась к дочке и стала играть с ней и ее жирафом.
– Извините, это моя подружка.
– А.
Он уловил мое непонимание и со смехом уточнил:
– Я теперь разведен, Джулия.
Он сказал это, глядя мне прямо в глаза. Его лицо посерьезнело.
– Знаете, после того, что вы мне рассказали, все переменилось.
Наконец. Наконец он доверяет мне то, что я так хотела знать. Что было после, каковы последствия.
Я не находила слов. И боялась, что он замолчит, если я прерву его. Я засуетилась вокруг дочери, дав ей бутылочку с водой и следя с салфеткой в руке, чтобы она не забрызгала все вокруг.
Подошла официантка принять заказ. Два чизкейка «Амадеус», два кофе и блинчик для малышки.
– Все рухнуло. Это был настоящий ад. Ужасный год.
Он замолчал. Мы огляделись. Народу было много. Шумное кафе, полное света и классической музыки. Малышка улыбалась нам, что-то лепеча и размахивая жирафом. Вернулась официантка с нашими чизкейками и блинчиком.
– А теперь дела у вас наладились? – осмелилась спросить я.
– Да, – небрежно кивнул он. – Да, более-менее наладились. Но у меня ушло немало времени, чтобы приспособиться к своей новой жизни, чтобы понять и принять историю моей матери, чтобы примириться с болью. Но я держусь. Борюсь. Мне было необходимо сделать еще две-три вещи, и я сделал.
– Что именно? – спросила я, скармливая дочери маленькие кусочки блинчика.
– Я понял, что не смогу в одиночку нести в себе эту историю. Я чувствовал себя потерянным, разбитым. Жена не понимала, что со мной происходит. А мне не удавалось ей объяснить. Мы потеряли связь друг с другом. В том году я съездил с дочерьми в Освенцим, как раз перед юбилеем. Мне было необходимо, чтобы они узнали, что случилось с их прабабушкой и прадедушкой. Это было нелегко, но я не нашел другого способа. Только показать им Освенцим. Волнующая получилась поездка, и много слез, но я наконец обрел покой, потому что дочери поняли.
Лицо у него было грустное и задумчивое.
Я его не перебивала, одновременно утирая дочери рот и давая ей попить.
