И защита докторской Александра была блестящей. Одних положительных отзывов полсотни, и актов внедрения с огромным экономическим эффектом – десятки, и т. д., и т. п. Но главное было в другом: несколько директоров академических институтов, академиков, предлагали быть завотделом и завлабом, с последующим избранием членкором АН СССР на ближайших выборах – в середине-конце 80-х. Когда он написал университетский учебник по математическому моделированию технологий, приборов и схем и дарил своему бывшему шефу в физтеховской аспирантуре, а ныне директору академического института, тот сказал, как бы в шутку с высоты своего поста директора и положения в отделении АН:
– На базе твоей лаборатории создашь отдел, изберем тебя в членкоры, если не возражаешь… Я на тебя имею виды – хоть на мое место в перспективе… Моим замом по науке я тебе предлагал стать – ты ни в какую, мол, как капитан футбольной команды, готов отвечать за одиннадцать членов своей команды… А за весь чемпионат, то есть за несколько отделов, институт – увольте…
А на Ученом Совете института против «шарящего» завлаба и единственного изобретателя в институте, с кучей прорывных изобретений, накидали кучу «черных шаров»: восемь «за», шесть «против».
– Какое-то странное выдвижение… Нас на отделении не поймут с таким разнобоем голосов… – сказал завлабу директор-академик. Проведем тебя на следующих выборах уже профессором, авось…
А в 1991 году на выборах в РАН после августовской контрреволюции был слоновник абитуриентов-соискателей, где на вакансию по специальности претендовало не три-пять претендентов, как раньше, а многие десятки. Самое смешное, что на Ученом Совете института РАН за выдвижение Александра все проголосовали единогласно. А на отделении РАН не набрал Александр нужного числа «за», пролетел, как фанера над Парижем. Потом старый директор, шеф по аспирантуре умер, пришел новый директор-академик, также уважавший и ценивший своего завлаба, а потом своего единственного главного научного сотрудника в академическом институте. Голосовали еще дважды на Ученом Совете единогласно «за» Александра, но еще дважды пролетал фанерой над Парижем независимый исследователь.
Эти академические страсти пролетели в мозгу Александра, стоящим с мамой, родичами и коллегами по его фонду перед статуей Николы Можайского в миллисекунды, если не в наносекунду, а то и в пико– или фемтасекунду. А четко вспомнилось и отложилось в мозгу его общение с дядюшкой, его аспирантская тайна «лунного пейзажа Соляного Амбара» с полной луной в левом верхнем углу.
– Это же тайная многомерная перспектива, – прошептал он холодными шелестящими губами, – микро-шедевра с мистической и исторической подоплекой ключа Соляного Амбара… Никола Можайский выбрал, таким образом, не только меня, но и дядюшку, отменив другие пути развития человеческой судьбы и творчества независимого исследователя…
– Что ты шепчешь, сынок, – спросила Александра мама, которую он держал за холодную руку, согревая ее человеческим теплом, чтобы та ожила прямо здесь перед деревянной скульптурой.
– Только обещай, что не заплачешь, когда я тебя посвящу в одну нашу тайну…
– Не заплачу, обещаю…
– Смотри на образ Николы Можайского и представь, что перед тобой тоже Николай, и тоже Можайский, только Николай Васильевич, мой отец и твой муж… возлюбленный…
У мамы на глазах появились старушечьи слезы, но она, сжав крепко, ещё крепче, руку сына, сдержалась и не заплакала, не зарыдала в голос. Только сын почувствовал, как холодная рука матери оттаивает, словно льдышка, в его руках, в нежном сыновнем душевном рукопожатии…
– Никола с нами, – прошелестела одними губами нежная и добрая мама, – с нами он, твой отец, сынок… Знай, что он очень любил тебя, так же, как и я, кстати…
– Что с тобой, Галь, – спросила двоюродная сестра отца Александра, Мила, приехавшая в Третьяковку на можайском автобусе «для избранных». – Как себя чувствуешь? Чего плачешь?..
– Мне уже лучше, Мил, значительно лучше – рядом с сыном, у меня даже тепло в руках ожило…
– Держись, Галь… Не унывай… На похоронах Николая на тебе лица не было – и на кладбище, и на поминках… Постарела ты…
– Буду держаться, раз Никола Можайский призвал держаться…
Александр дернул троюродную тетку, мол, остановись дуть в свою старую дуду, утешая людей в горе странным образом: «Сильно подурнела и постарела, уважаемая, спасибо, что не умерла с горя, как многие, в один момент, не успевшие подурнеть и постареть».
– Мил, я тебя с мамой оставлю на несколько минут, – сказал Александр, увидав, как к статуе Николы подошли фотокорреспондент Сергей с фотоаппаратом на пузе и его компаньон располневший Эдик в шикарном костюме с кейсом – из прошлой жизни, с пересечением в ЦКБ тысячу лет тому назад, еще при Советской власти строителей коммунизма.
Увидев снисходительно улыбающегося Александра, Эдик моментально ретировался с группой молчаливых плечистых парней. Сергей попытался остановить его восклицанием:
– Куда же вы?.. Я вас познакомлю…
Но куда там… Испарился финансист Эдик, ищи-свищи, как говорится, найдёшь прыщи пращи.
