– Да, дядя рисовал Власьева ещё школьником в середине тридцатых, а потом перерисовал портрет, будучи аспирантом Громова…
– Да, Громов, и Александр Васильевич – гиганты начерталки со своим стилем… Но что вы скажете насчет картины с луной в левом верхнем углу по теме известного рисунка маслом Ивана Лаврентьевича Горохова?..
У Александра сильно забилось сердце, наверно, он внешне, со стороны побледнел, глядя на фотографию, сделанную с внутренней облатки книги прапрадеда «Старый дуб». Оригинал был оставлен Жагиным – до возврата в неопределенное время. «Лунный пейзаж» его бодрил и вдохновлял на подвиги фотоискусства в режиме «зума». Но все архивы и снимки в его аппаратуры дважды похищались во время покушения на убийство и во время циничного убийства с выбросом безжизненного тела в пруду Ногинского района, недалеко от жилых корпусов. Только сейчас кольнула острая мысль: как же он не связал раньше то, что Жагин, как и Пильняк, родился в Можайске, а погиб под Ногинском (Богородском), где учился Пильняк, и там Сергея не защитил Бог… Как и Бориса Андреевича Пильняка не защитил Бог на 64 года раньше в его элитном Переделкино для «властителей дум» и «инженеров человеческих душ»…
– Да, это дядюшкина рука, – грустно и серьезно сказал Александр. – Он все эти картины нарисовал в свои аспирантские годы, когда всерьез размышлял о совмещении научной работы на поприще начертательной геометрии и художника-рисовальщика в искусстве, и «лунный амбар» тоже маслом и карандашом.
– Я видел только одну картину маслом, роскошный пейзаж сада Александра Васильевича в вашем доме, но…
– Эта картина сада и еще «лунный пейзаж» с луной в левом углу, по мотивам «соляного склада» Ивана Лаврентьевича Горохова, были украдены злоумышленниками из нашего дома, после смерти бабушки и дяди…
– Да, я знаю об этом… – Неожиданно вступил в разговор Эдуард Евгеньевич. – Я даже имел честь прочитать об этом в вашей пафосной статье «Новой жизни».
– Вот как, – удивился Исай Петрович. – Тогда со своей стороны я могу подтвердить только то, что рисунок Петра Прокофьевича Филимонова, сделанный с его портрета авторской книги, принадлежит Александру Васильевичу. – Не удивляйтесь, Александр Николаевич, что меня вызвал сюда в качестве эксперта Эдуард Евгеньевич. – О моей заинтересованности в нахождении рисунков карандашом он вам расскажет подробней, в нужных для общего дела деталях… Но меня ждут, господа, как посланца Германии… – Он махнул рукой в сторону праздничной трибуны, сооруженной на День города в знаковые майские сутки Николы Вешнего. – Счастливо оставаться…
Он уходил, пожав руки Александру и Эдику, удостоив снисходительного кивка застывшему в почтительной позе Никите в пяти-шести метрах от переговорщиков. Глядя ему в спину с лентой, Александр, вспомнил почему-то о том, что Исай Петрович был правоверным коммунистом, вступившим в партию в двадцать лет в армии. А потом на память неожиданно пришли слова Пильняка из «Соляного амбара» о смутном времени перед революцией и во время революции, когда:
«В громадные геологические обвалы бывает такой шум, что человеческое ухо его уже не слышит, кажется, что наступает тишина. Жители гор знают, что в горные обвалы надо стать под скулу неподвижно, иначе – гибель. В степные грозы надо лечь на землю, нельзя бежать от грозы по степи, – молния догонит и убьет. За горными обвалами возникают новые реки, новые озера, новые дороги. Не было в Камынске человека, который не остался бы в тишине самого себя при вести – революция. Революцию ждали, и, тем не менее, она прозвучала в Камынске, как горный обвал. Из тишины родились человеческие голоса…»
– Вы знаете, что Гинзбург – гражданин Германии?
– Да.
– А то, что я гражданин Великобритании, знаете?
– Теперь знаю…
Он предложил Александру присесть на скамейку. Александр согласно кивнул головой, продолжая глядеть в спину Гинзбурга, пояснив свое расположение к этому уважаемому в прошлом человек, армейскому коммунисту и другу их дома.
– Сейчас, только досмотрю его уход… Как он скрывается с глаз долой… – и завершив фразу мысленным императивом: «Неужели с глаз долой, из сердца вон?».
Почему-то в памяти промелькнули страницы из «Соляного амбара», Как жандарма Бабенина в первый день февральской революции мужики деревни Игумново, которую он усмирял в 1907 году, стащили с саней, волочили по снегу до реки, били, как бьют пойманных волков, и бросили в прорубь под лед. Не было такого в Можайске, при наличии деревни Игумново и Москвы-реки, но фраза-то какова земляка Пильняка: «Бабенина никто не пожалел и никто о нем не помнил»?
И еще промелькнули в памяти Александра строки земляка Пильняка о знаковом персонаже романа генерале Федотове, которого тоже никогда не было в Можайске, но он в Камынске почитался обывателями как «отец смерти». А Пильняк его мастерски ославил в день февральской революции:
