– Да, – произнесла Воспителла так, словно хотела сказать, что теперь все ее внимание приковано к Дину
Но он молчал, потому что в комнате все еще слышался смех. Даже когда дверь в детскую закрыли, все еще слышался детский смех. Он заполнял комнату, это был понастоящему счастливый, веселый, непринужденный, искренний, беспечный смех ребятишек, которые упиваются игрой.
Но мало того. Искорка детства сверкала в воздухе, и у
Дина возникло давно забытое чувство, что он вне времени, что день никогда не кончится, что о конце его даже подумать невозможно. Легкий ветерок из несбыточной страны принес с собой запах ручья, что влечет по течению флотилии опавших осенних листьев, и чуть слышное благоухание клевера и ноготков, и аромат пушистого, только что выстиранного одеяла, какие бывают на детских кроватках.
– Мистер Дин, – сказала Воспителла.
Он виновато вскинулся.
– Простите, – сказал он. – Я заслушался.
– Но ведь дверь закрыта.
– И все же в этой комнате – дети, – проговорил Дин.
– В комнате нет детей.
– Совершенно верно, – ответил он. – Совершенно верно. Но они были здесь. Он слышал их смех и топот их ног.
Здесь были дети или, по крайней мере, такое ощущение, будто они здесь есть, и будто здесь много цветов, которые на самом деле давным-давно засохли и погибли, но ощущение осталось. И ощущение красоты, красоты в разных ее проявлениях – и в цветах, и в ювелирных поделках, и в маленьких картинах, и в веселых разноцветных шарфах – вещах, которые на протяжении многих лет давали
Воспителлам вместо денег.
– Эта комната, – запинаясь, смущенно сказал он. – До чего же приятная комната. Мне здесь так хорошо.
Он почувствовал, что окунается в юность и веселье.
Если б он мог, подумалось ему, если б он только мог, он бы влился в течение этой жизни и был бы таким, как они.
– Мистер Дин, – произнесла Воспителла, – вы очень чувствительны.
– Мне очень много лет. Может быть, в этом причина, –
ответил Дин.
Комната была и старой, и старомодной, словно двухсотлетней давности – небольшой кирпичный камин, отделанный белым деревом, и сводчатые дверные проемы, и окна, от потолка до пола скрытые тяжелыми, чернозелеными занавесями с золотой нитью. Здесь царили прочно обосновавшийся комфорт и ощущение нежности, которого современная архитектура – алюминий и стекло –
никак не могла дать. В комнате кое-где виднелась пыль, было шумно, может, и грязновато, но возникало чувство, что ты дома.
– Я человек старого склада и, видимо, скоро совсем впаду в детство, – сказал Дин. – Боюсь, что для меня опять настало время уверовать в сказки и волшебство.
– Это не волшебство, – ответила Воспителла. – Это наш образ жизни, только так мы и можем жить. Согласитесь, что нам тоже хочется выжить.
– Конечно.
Он снял мятую шляпу с колена и медленно поднялся.
Теперь смех казался слабее, а топот – тише. Но ощущение юности – свежести, кипучей силы, радости – все еще наполняло комнату. Оно озарило своим сиянием всю эту старую ветошь, и сердце Дина внезапно защемило от счастья.
Воспителла все еще сидела на полу.
– Вам что-нибудь нужно, мистер Дин?
Дин мял в руках шляпу.
– Больше ничего. Кажется, я получил ответ.
Даже произнося эти слова, он не мог поверить, он знал, что невозможно поверить, будто он когда-то, стоя перед дверью этого дома, твердо считал, что до правды докопаться нельзя.
Воспителла поднялась.
– Вы придете к нам еще? Мы будем очень рады видеть вас.
– Может быть, – сказал Дин и повернулся к двери.
Вдруг на полу, вертясь, возник волчок, золотой волчок, искрящийся драгоценностями; он вбирал свет и разбрасывал вокруг себя тысячи цветных бликов, и его кружение сопровождалось мелодичным свистом – чем-то вроде музыки, запрятанной внутрь и расплавлявшей человечью душу.
Дин почувствовал, что надо уходить, хотя, сидя в кресле, он думал, что уйти невозможно. И снова донесся смех, и реальный мир куда-то уплыл, и внезапно комната наполнилась волшебным светом рождества.
Он быстро сделал шаг вперед и уронил шляпу. Он больше не знал ни своего имени, ни того, где он сейчас, ни как он попал сюда, – все это было ему безразлично. Он почувствовал, как счастье в нем бурлит и переливается через край, и он наклонился, чтобы достать волчок.
Дина отделяло от него лишь один-два дюйма, и он, наклонившись, сделал еще шаг, протянул руку – и попал ногой в дыру на старом ковре и рухнул вниз.
Волчок пропал, и рождественские огни погасли, и опять перед ним возник реальный мир. Ощущение бурлящего счастья исчезло, и в этой комнате – убежище для всех – остался лишь старик, который силился встать с пола, чтобы оказаться лицом к лицу с чужаком.
– Простите, – сказала Воспителла. – Вы почти дотянулись. Может быть, в другой раз.
Дин покачал головой.
– Нет! Только не в другой раз!
Воспителла мягко ответила:
– Мы не могли предложить вам ничего лучшего.
Дин неумело водрузил шляпу на голову и, дрожа как в лихорадке, повернулся к двери. Воспителла открыла ее, и
Дин, пошатываясь, вышел на улицу.
– Приходите еще, – произнесла Воспителла очень мягко. – В любое время.
На улице Дин остановился и привалился к дереву. Он снял шляпу и вытер лоб.
