Редко можно встретить достаточно большой прозаический отрывок, который был бы выдержан в каком-либо одном метрическом размере – ямбе, дактиле и т. д. Однако практически в любом образце прозы можно найти отдельные части предложений или целые предложения, написанные в определенном размере. До сих пор не решенной остается задача выработки метода, который позволил бы проанализировать каждую строку произведения и собрать статистические данные, подтверждающие, что проза писателя Н. более ритмична, чем проза писателя Г. Так что в нашем распоряжении имеются только субъективные впечатления и возможность процитировать несколько примеров, чтобы подкрепить свое мнение. Именно это я и собираюсь сделать.
Мне кажется, что иногда можно безошибочно выявить сознательное стремление автора применить стихотворный размер. Возьмем, к примеру, реплику Шарлотты, обращенную к Гумберту:
Э́то была́ моя Ло́… А во́т мои ли́лии.
Метричность этого предложения подчеркивается аллитерацией звуков ударных слогов: Э
[ее натренировали…] просеменить к сéтке на прово́рных, ярких, в белой о́буви но́жках [с. 386].
Гласные в этих словах (от безударных “о” и “е” к ударным “е” и “о”) образуют своего рода совершенную последовательность. Ритмичный перескок с “т” к “п” и “б” – с нёба к губам – звучит отголоском начальных строк романа и вторит топотку Лолиты по корту.
В предложениях, которые привлекли мое внимание с точки зрения ритма, размеры, как правило, довольно сложны:
…коридорный клозет хлынул каскадом и стукнула дверь.
Мой план был чудом первобытного искусства…
…и внезапно чаша моих чувств наполнилась до краев…
…на той части пляжа, где было всего больше народу[199].
И теперь раскрывается суть моей притчи об идеальном убийстве.
Я воочию увидел маклера судьбы.
…в фиктивной, нечестной, но отменно удачной приморской комбинации…
…но усыпаны ядовитыми, звездистыми или студенистыми тварями, и обдуваемы ураганным ветром.
Изображая интерес, я так близко придвинул к ней голову, что ее волосы коснулись моего виска и голая ее рука мимоходом задела мою щеку, когда она запястьем отерла губы.
…сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов.
Лирическое начало “Лолиты” – одно из самых ритмических мест в романе. В одном телевизионном интервью Набоков читает эти начальные строки сначала по-английски, потом по-русски. Контраст между двумя версиями поражает – отчасти в результате изменения ритма, отчасти из-за того, что чеканная четкость английского языка пропадает на шероховатости русских шипящих[200]. Это интервью примечательно еще и тем, что мы видим, как преображается Набоков и изменяется его манера держаться, когда он начинает читать книгу. В продолжение почти всего интервью он кажется тихим, слегка чудаковатым, мягким пожилым человеком, который, как сам же первый указывает, не умеет хорошо говорить. Он часто колеблется или начинает говорить банальности и вообще явно чувствует себя не в своей тарелке[201]. Но стоит ему взять в руки “Лолиту”, как его облик моментально преображается. “Лолита” придает ему уверенность, и его голос звучит с необычайной силой, когда он начинает читать первые строки:
