Ключи к «Лолите» полностью

Набоков – большой почитатель Гоголя, Андрея Белого и Джеймса Джойса. Гумберт разделяет его высокое мнение о великом дублинце и к тому же страдает помутнением рассудка, и поэтому в его повествовании вполне уместны разного рода словесные выкрутасы, каламбуры и неологизмы. Вот один из примеров его вербальных развлечений:

В другом случае Бердслейская школа становится Бурдской, и выпившему Гумберту мерещится “адрес: Бурдская Школа, переулок Бурды, город Кабура”. Макаронический пассаж в духе Джойса возникает в 27-й главе I части, когда Лолита обнажила свои нежные члены. Нерешительный Гумберт пребывает в замешательстве, сгорая от желания, и в результате, на взгляд онейролога[191], его поведение, да и вся сцена приобретают зловеще сновидческий характер:

Латынь здесь в безумном беспутстве смешана с ее романтическими производными – так Гумберт выражает свое вожделение к беспутной девчонке. К тому же, помимо всего прочего, таким способом он маскирует некоторые малопристойные предметы (kitzelans).

Огромное количество каламбуров в романе позволяет привести лишь несколько примеров их различных типов. Так, люди, знакомые с парками Южной и Северной Дакоты, поймут намек, читая о путешествии Гумберта с Лолитой с Северо-Запада на Восток “через солончаки, иссеченные яругами, через равнины в хлебах”. Нетрудно уловить словесный трюк и в предложении, где говорится, что солдаты насилуют женщин в “угрюмом, разграбленном поселке” (sad, sacked village) [с. 435]. Отдельную категорию образуют каламбуры, построенные на трансформированном повторе:

Имена Долорес, Гейз и Лолита неоднократно обыгрываются автором:

Лолиту Гумберт называет “дымчато-розовой, долорозовой голубкой”. В другом месте он говорит о “здоровом зное, который как летнее марево обвивал Доллиньку Гейз”[192].

Далее:

А когда Долорес исчезает из Уэйса, Гумберт говорит: “Вот тебе на – нет Дианы!” Кроме того, как я уже отметил, другие имена также становятся основой для каламбуров. Еще два примера: Гумберт упоминает свои собственные “громоздкие грехи” (т. е. гумбертские грехи) и, играя словами, сравнивает следующего за ним по пятам злодея (который напоминает ему его швейцарского дядюшку Траппа) с тяжестью “от застрявших газов” – “merely a trapped flatus”[193] (с. 367).

Это подводит нас к деликатной теме непристойных двусмысленностей. Подозреваю, что они по большей части не дошли до разгневанных конгрессменов и истеричных мамаш, которые сочли “Лолиту” грязной книгой, хотя этот прием используется автором с регулярностью, вызывающей приятные эротические ассоциации. Например, Гумберт заявляет, что не может одобрить закон, проведенный Манном – Mann Act, “потому, что он поддается скверному каламбуру, если принять имя почтенного члена конгресса за эпитет «мужской»”, а чуть раньше цитирует: “Среди сицилийцев половые сношения между отцом и дочерью принимаются как нечто естественное”. Он читает книгу с “ненамеренно библейским заглавием «Познай свою дочь»”. В том же духе он умоляет Лолиту, чтобы она “покинула своего случайного Дика и эту страшную дыру…” (с. 461). В этом смысле характерен вопрос, который задает руководительница драматической группы: “в каких сценах «Любви под Ильмами»[194] предельно нарастает действие”[195]. Гумберт позволяет Лолите участвовать в постановке “Зачарованных Охотников” при условии, что “мужская часть поручается девочкам”. Так оно и произойдет: Лолите достанется Куильти.