Андрэ чуть слышно вздохнул. Когда-то ему виделось — по наивности, — что все матери заботятся о своих детях так, как его собственная заботилась о нём. Оказалось, многих магичек и матерями-то назвать сложно. Что до Амарис, так она родила слишком рано… да и в принципе для этого не годится. Но тут Андрэ, конечно, мог быть пристрастен: ему казалось чертовски странным уже то, что мать лучшего друга — его же, Андрэ, ровесница.
— Я думала, у тебя нет родителей.
Гро невесело хмыкнул.
— Я не нужен своим родителям. Так что ты правильно думала.
— Я тоже своим не нужна, — на этот раз Рес обернулась. — Но с моей стороны беспечно будет думать, что их нет.
Эти двое, несмотря на огромную разницу в происхождении и воспитании, отлично друг друга понимали. В такие моменты Андрэ ощущал себя лишним — хотя бы и потому, что его они попросту не замечали.
— Под ноги смотри, — пробормотал Лекс невпопад. В ответ Рес лишь фыркнула.
— Да я тут была столько раз, что уже могу…
И тут она, разумеется, споткнулась. А Лекс ее подхватил — тоже «разумеется», затем он и шел прямо позади нее, по самому краю вырубленной в камне лестницы. Из одного лишь беспокойства, притом совершенно глупого и напрасного. Как же, рухнет такая со скалы да вниз головой!
— Как ты умудрилась проторчать в Вальхалле целых три круга? С такой-то координацией!
— Да пошел ты, шельмоватый! Я была одной из лучших на потоке!
— М-да? Верится с трудом.
«Почему бы вам уже не переспать и не успокоиться?» — устало подумал Андрэ. Его забавляли и вместе с тем раздражали эти перепалки на пустом месте.
Ступеньки, как ни удивительно, всё же закончились. Оглянувшись со странной настороженностью, Рес вытянула из рукава небольшой ножичек. Приставив было острие к ладони, она обернулась и протянула нож рукоятью вперед.
— Ну, давай ты.
Лекс послушно взял нож.
— Кого резать-то?
— Себя любимого, кого еще! Ритуального самоубийства не надо… пока что. Просто окропи кровью плиту.
— И всё?
— Всё! Тожественно клянусь.
Лекс кивнул и шагнул к плите. Пристальным взглядом обвел спираль рунических символов.
— Бездна сияла, трава не росла. Вообще не круто, — пробормотал он вполголоса, вертя нож между пальцами туда-сюда. Рес удивленно вскинула брови, отчего на ее высоком лбу образовалась резкая горизонтальная морщина.
— Ты говоришь на футарке?
— Говорю скверно, на кой оно мне? А читать читаю, — Лекс неловко пожал плечами и резанул ладонь наискось. — Две дюжины рун — фигня, вот от демонских двенадцати дюжин у меня чуть глаза не вытекли.
— И как, выучил?
— Разумеется. А этот вот говорил, что мне слабо!
— Хочешь чему-нибудь научить Гро — просто скажи, что ему слабо. Научится из одного лишь упрямства, — откликнулся Андрэ сварливо. Его раздражала сама мысль, что Аникам поощрял в его друге — неглупом и талантливом — лишь умение размахивать громоздкой архаичной железякой. Сам Андрэ с оружием обращаться умел, но относился к ближнему бою со скептицизмом мага, успешного в своей области.
— Элементарных магических теорем не знает, но зато на футарке говорит. — На лице Рес явственно читалось, что озвученное ею — абсурд. — Трансцендентный на всю голову.
— Как меня только ни обозвали, за полвека-то… И где ведьма, эй? — спросил Лекс с праведным возмущением ребенка, не получившего обещанную конфету. — Крови мало, что ли? Так я еще могу!
— А чего ты ждал, Александр? Сам же недавно заявлял, что кровь в тебе совсем не божественная! — послышался насмешливой голос из ниоткуда. Спустя миг всеобщего замешательства над плитой соткался палево-серый силуэт женщины. — Но я всё-таки пришла. Делай выводы!
Тамира сохранила в посмертии легкий налет детской непосредственности, благодаря чему и попала в его коллекцию. Эвклиду порой нравилось слушать ее болтовню — фигурировали там скудные радости плебейского детеныша, наподобие уличных игрищ и пестрой россыпи шипучих леденцов по два медяка за горстку. И «братишка Фис», вся жизнь которого, видимо, вертелась вокруг этой радостно-бестолковой зверушки. Эвклид видел мысленным взором того угрюмо-застенчивого паренька, востроносого и некрасивого, — а затем представлял нынешнего Феликса. Некромант, давно уже не ведающий любви и жалости, со злыми инфернальными глазами, с боевой косой Горарда в костлявых руках.
— Прелестно, — проговорил Эвклид негромко, ни к кому не обращаясь. Развеяв Тамиру, он задумчиво повертел в руках наполовину пустой бокал вина.
— Может, сопьешься уже наконец? — дух Горарда завис неподалеку, сцепив на груди призрачные руки. Даже после смерти, попав под власть Эвклида, он проявлял поразительное своеволие: и появляется, когда не звали, и исчезает без всякого на то позволения.
— К твоему вящему сожалению, старый хрыч, я не злоупотребляю.
— Отнюдь, ты много чем злоупотребляешь.
— Но не вином же.
Превосходным лоэмским вином в принципе невозможно злоупотребить — так полагал Эвклид. И остался тверд в этом убеждении, наполняя бокал в очередной раз.
— Вы звали меня?
— О?.. А, Илайя. Да, конечно. Присаживайся.
