«На лбу у меня что ли написано?» — подумала Рес не без веселья. С другой стороны, Жасмин знала, о чём говорит: под мрачной сдержанностью кайты Антарес скрывался острый живой ум и весьма въедливый характер.
«Люди бы ужаснулись, поняв, насколько я копия своего братца».
Она перемахнула через перила лестницы, поморщилась — в коротеньком платье выделывать такие фокусы было неудачной идеей — и уперлась взглядом в массивный засов на двери, ведущей в подвал. Засов послушно сдвинулся, скрежеща.
— Что-то как-то высоковато, — пробормотала Рес себе под нос, выпуская из сложенных ладоней рыжеватый всполох пламени. Освещение не ахти какое, но любоваться на всю имеющуюся здесь грязь не входило в ее планы. Предпочтительнее видеть, куда наступаешь. Ну, и не сверзнуться с очередной монументальной лесенки.
До лесенки, впрочем, дело так и не дошло.
«Без ножа, без артефакта? Как-то несерьезно», — отстраненно подумала Рес, оказавшись в удушающе крепком захвате незнакомца.
Илайя бросалась в глаза сразу же — прямая как меч, высокая, всё такая же красивая своей скучной, пресной красотой. Разве что волосы выбиваются из общей картины — ярко пылают медью, стянутые на затылке в пышный хвост.
Мы молчали. Илайя замерла во главе отряда с этим своим видом «я инквизитор, а ты нет». Тишина стояла та, какую можно услышать; какая позже сменяется тихим гулом ветра, шелестом бумаг на доске объявлений и крадущимися шагами где-то сзади, неуклюже-громкими для моего обостренного слуха. Увернувшись от колющего удара, вмиг оказался за спиной очередного алого солдатика и, не успел он опомниться, сломал ему запястье обманчиво-легким пожатием. Кость противно хрустнула. Борец за Свет и Справедливость крайне немужественно заорал и выронил меч. Один из парных клинков, а второй… второй у меня, да.
— Илайя, ты и твои школьники сегодня совершили величайшую глупость! — не выпуская скулящего гвардейца из захвата, скалюсь в сторону побелевшей пуще прежнего Илайи. — Большинство из них заплатило за это своими недолгими и бестолковыми жизнями. Теперь ваша очередь…
«Завязывай трепаться, — я чуть не вздрогнул, услышав этот насмешливый оклик прямо у себя в голове, — на таких пафосных речах погорел далеко не один литературный антагонист».
— Отпусти его, ты, безродный полукровка!
Я устало покачал головой, всем своим видом показывая, что разочарован умственными способностями скарл-инквизитора Илайи. Что они все цепляются к крови да к происхождению? На это я бы повелся лет в четырнадцать, но не в пятьдесят же. И вообще: четвертое тысячелетие на дворе, эти оскорбления морально устарели!
— У меня нет ни одной долбаной причины отпускать эту трусливую падаль. Тебе даже нечего предложить взамен, Илайя… вы ведь перебили здесь всех. Всех! А теперь я перебью вас. И начну вот с этого ублюдка.
— Я Ройбен, — прохрипел упомянутый ублюдок, — Ройбен Лоури! Мой дядя — граф Готнорд!
— Очень приятно, Ройбен Лоури, — тяну скучающе. — Крайне сочувствую графу Готнорду, если все его родственники такие дебилы. Передавай привет сине-белой; свидимся нескоро!
От Ройбена пахнет потом и кровью, внутри поднялась волна брезгливости, тут же сметенная голодом. Мои удлинившиеся клыки вгрызлись в шею Ройбена с характерным щелчком рвущейся кожи; кровь хлынула в рот, смачивая горло и стекая излишками по подбородку. Питье оказалось не таким приятным, как обычно бывает, я ведь не чувствую к жертве — коренастому белобрысому парню с туповатым выражением лица — ни малейшего влечения. Тело в моих руках хрипело, стонало и конвульсивно дергалось, но я почти не замечал этого, пока не насытился. А как только голод ушел — зажмурился и сделал резкое, почти рефлекторное движение головой; тут же почувствовал, как брызнувшая фонтаном кровь обильно орошает лицо.
— Нет, ну всё же какая мерзость, — чуть слышно цежу, отпихивая еще дрожащее тело Ройбена и утирая лицо уже наполовину мокрым от крови шарфом. Как ни странно, меня до сих пор никто не попытался покарать за убийство боевого товарища, хотя Рик пока не появился. Чувствуя странное радостное умиротворение и прилив сил, оглядываю нестройный ряд гвардейцев: на их лицах — страх вперемешку с гневом и явным отвращением. Илайя побелела до ненормального, глядя на труп увеличившимися чуть ли не вдвое глазами. Самый слабонервный даже умудрился наблевать себе под ноги, отчего я скривился. Воняло похуже Ройбена.
Сейчас они осознают до конца, что я сделал, и бросятся всей сворой. Эта мысль ничуть не страшит; я лишь рассмеялся, скользя немного расфокусированным взглядом по разгневанным, как на подбор правильным лицам своих врагов. Ну да какие из них враги? Боги, в своей ярости эти ряженые идиоты выглядят настолько жалкими, что я могу порвать их на части голыми руками! Почему бы и нет?
