Перед запусками ракет (в каньоне Дьявола, на Хэллоуин) чудак провозглашал заклинания. Он говорил, что род Леффлеров происходит от чудовища из еврейской мифологии – Голема.
В сороковых равновесие нарушилось – Леффлер начал отклоняться от науки в сторону чистого макабра. Он вступил в Орден восточных тамплиеров Кроули, рекрутировал новичков в Лос-Анджелесскую ложу, писал об астральных путешествиях. Так, он описывал приключения своей души… на Луне, где он…
Видел исполинскую башню и пирамиды внеземных цивилизаций.
Вступительная мелодия из «Секретных материалов» заиграла в ушах Корнея. Не отлипая от экрана, он сгреб горсть орехов и кинул на язык.
После войны Леффлер допрашивал нацистских ракетных экспертов в Алабаме, совершил ряд научных прорывов. И параллельно губил репутацию. Наркомания, публичное обнажение, сексуальные ритуалы. Желтая пресса судачила, что в оргиях принимают участие не только люди, но и собаки, и шимпанзе. «И демоны», – добавлял от себя шутник Леффлер.
В пятьдесят втором химик провел серию магических сеансов, целью которых было установить ментальную связь с жителями Луны и пригласить на Землю Лунное Дитя. Сеансы, дескать, имели успех. Обитатели башни поболтали с Леффлером и известили, что Дитя спустится к людям через шестьдесят шесть лет.
Местом встречи была назначена Прага.
Корней почти не удивился. Прагой уже веяло в тексте: от Голема, от Джона Ди, квартировавшего на Староместской площади пять веков назад.
Он слизал с пальцев соль.
Отто Леффлер то ли тонко троллил общественность, то ли сходил с ума. В письмах режиссеру Кеннету Энгеру он утверждал, что больше не спит. К пятидесяти годам ракетостроитель рассорился как с коллегами из Центра космических исследований, так и с членами Ордена.
Он пропал без вести в шестьдесят третьем. По официальным данным – утонул, катаясь на яхте. По неофициальным – сбежал в Чехословакию караулить Лунное Дитя.
«Ждать пришлось бы долго, – прикинул Корней. – До две тысячи восемнадцатого».
Статья завершалась мажорной нотой: именем Леффлера назван кратер в Срединном море, в том самом месте, где фантазия пионера ракетной эры водрузила башню внеземных цивилизаций.
– Что мы имеем, – сказал Корней вслух, – двойник Дыма – либо уфолог, помешанный на Леффлере, либо его потомок.
В любом случае история химика-оккультиста впечатляла.
– Соловьев обалдеет.
Прежде чем опустить жалюзи, Корней минуту рассматривал идеально круглую луну, плывущую над кровлями.
Филип не помнил деталей. Только оранжевые всполохи пламени, мечущиеся по стенам тени, плач. Вот он в эпицентре огненной бури, пожирающей абстрактное искусство, а вот уже в задымленном подъезде, тащит за руку Вилму.
Гости выставки толкались, слетая по лестнице, Филипа пихнули в спину. Вилма кашляла надсадно.
Дверной проем мансарды дыхнул жаром и сажей.
– Уходим! – Стиснув зубы, он увлек Вилму вниз, как она час назад увлекла его в праздную сутолоку вечеринки. Дым клубился в подъезде, слепил глаза.
– Он… этот парень… убил…
Вилма трясла синими локонами, будто отказывалась верить.
Огонь больше не угрожал им, но Филипа обуревало ощущение, что кошмар только начался, что пироман – не самый жуткий из сюрпризов ночи.
Панические крики встретили их за порогом подъезда. Кричали справа, и слева, и позади. Не погорельцы Сороки – они откашливались у парадной. Вопли доносились с проспекта.
Интуиция била в набат.
– Кто-нибудь вызвал пожарных?
– Там не берут трубку, – пожаловался седовласый скульптор.
– Что происходит? – Вилма смотрела в глубь двора. Обернулась к Филипу. – Ты куда?
– Сирены, слышишь?
За домами выл спецтранспорт. Из мансарды валил дым.
– Погоди.
Вилма поравнялась с Филипом.
Он мысленно просканировал себя.
Наркотическое опьянение миновало. Разум был чист. Так Филипу казалось.
Но на узкой улочке, перпендикулярной проспекту, он усомнился в собственной адекватности.
За пределами тихого двора творился кошмар, сюрреалистичный и кровавый. Возле стриптиз-клуба лежал коротко стриженный мужчина в форме секьюрити. Другой оседлал его, схватил за уши и монотонно колотил затылком о брусчатку. Судя по тому, как сплюснулся череп, мужчина был мертв. Еще два трупа валялись вдоль тротуара. А в устье, выходящем на Вацлавак[9], кипел ад.
Люди бежали к метро. Крики и визг рикошетили от безразличных фасадов. Филип подумал невпопад о Годзилле – посеять панику такого масштаба мог бы разве что киношный монстр.
– Филип! – предупреждающе вскрикнула Вилма.
Тип, размозживший череп охраннику, брел в их сторону. Что-то было не так с его лицом: вялым, размякшим, как кнедлик. И глаза, даже издали, вызвали в памяти Филипа четкую картинку.
Больничное кладбище. Руины часовни. Блондин, слепо машущий корягой.
У парня был точно такой же взгляд.
И у толстяка-пиромана.
Убийца никуда не спешил. Кровь стекала с его пальцев. Филип потормошил Вилму, они бросились наутек.
«Это кокаин, – с надеждой подумал Филип, – кокаин вкупе с бессонницей, я просто брежу».
