Мне казалось, что на меня смотрит не Фрося, а какая-то другая, совершенно незнакомая мне девушка, манящая и пугающая... Когда мы пришли домой и снова остались одни, разговор как-то сам собой перешел на вопрос о Боге, правде, справедливости, и мы проговорили до утра. В эту ночь я убедился, что по всем этим вопросам у Фроси были прочно сложившиеся убеждения и взгляды, Она их почерпнула из реальной жизни, из Евангелия и из великой книги Природы, самостоятельно обдумала и перечувствовала их, и снова я оказался бессильным возражать ей. У Фроси была непоколебимая вера в свою правду и беспредельная любовь к Богу и своей божественной душе. К людям же она относилась безразлично, скорее с жалостью, отзывчивостью, чем с любовью. Единственное благо, которым дорожила Фрося, которое считала всегда самым ценным, самым дорогим, на которое, по ее мнению, никто не смел посягать — это сама жизнь и право жить по собственному желанию. Ее религия была чиста и проста и укладывалась в одной фразе, которую она очень часто повторяла: —„абы честно“. Все можно, только честно. И под словами „честно“ она понимала добросовестное, сердечное отношение к людям...
После этой ночи, мои отношения к Фросе изменились. Фрося белотелая, темпераментная проститутка, Фрося — любовница, уступила место Фросе — человеку, симпатичному, интересному, немного загадочному. Впервые мне захотелось познакомиться с этим человеком поближе... К сожалению, я слишком поздно об этом стал думать.
Дни бежали быстрой вереницей, не принося ничего нового, так как Фрося снова замкнулась и больше ни сама не заводила таких разговоров, ни поддерживала начатые мною...
До моего отъезда оставалось всего несколько дней когда совершенно неожиданно разразился нелепый, бессмысленно жестокий финал этой истории. Еще накануне вечером мы весело смеялись, спорили, даже было поссорились с Фросей, совершенно не подозревая, что над нами уже носится призрак кровавой смерти, что наши слова, наши ласки — последние, что глупый случай уже стережет одного из нас...
Поссорились мы из-за того, что я, может быть, в неудачной форме, попросил Фросю перед отъездом принять от меня подарок. Она отказалась, я стал настаивать. Я решил, что с моей стороны будет „свинством“ не подарить ей ничего на память. Почему то я считал это очень важным и меня раздражало, что Фрося противится этому. В конце концов моя настойчивость показалась Фросе подозрительной, глаза ее заискрились, подбородок начал дрожать.
— Ты что ж это, заговорила она внезапно изменившимся злым голосом.
— Может быть расплатиться со мной этим хочешь за то, что я с тобой зиму прожила, любовницей была? Не поздно ли надумал? Или рассудил, что оптом дешевле выйдет? Нет уж, брось лучше! Если бы я к тебе из-за корысти ходила, так давно уже по счету потребовала. Я ведь „продажная“, у нас все на наличный расчет... А может быть, тебе неловко, что ты бесплатно пользовался „продажной“, удовольствие имел. Так это ты напрасно. Тогда и я тебе за то же самое заплатить должна. Значит мы и квиты... На такое дело, голубчик, таксы нет!..
Мне с трудом удалось успокоить Фросю; я уверял ее, что ничего подобного у меня и в мыслях не было, а в глубине души сознавал, что Фрося права в своих предположениях, что она инстинктивно поняла то, чего я сам не мог понять, но что заставляло меня быть таким настойчивым, что раздражалось и обижалось во мне, когда Фрося не желала брать подарка.
Я чувствовал себя глубоко виноватым пред Фросей, мне было стыдно, и, чтобы заглушить в себе и то и другое чувство, я стал говорить ей слова любви, хорошие, ласкающие слова, мягкие, благозвучные, выдуманные людьми, чтобы заменять ими настоящее искреннее чувство, которое можно испытывать, понимать, но нельзя передавать человеческой речью.
Фрося успокоилась, развеселилась, поверила мне, и ее ласки были горячей обыкновенного, и страсть ее, горячая, стихийная, постепенно нарастая, захватила меня, разбудила во мне зверя, затуманила голову, и эта наша последняя ночь пролетела в каком-то кошмаре, бешенстве физической любви, угаре сильнейшего опьянения, когда все ново, все прекрасно, все безудержно манит к себе, мозг горит и отказывается работать нормально, чтобы навеки не оцепенеть пред ужасной пучиной человеческой извращенности, чувственности и безумной красоты сладострастия...
Уже высоко стояло яркое южное солнце, рабочий день уже начался, когда обессиленные, изнемогшие, но все еще страстно влюбленные, бесконечно близкие друг другу, мы расстались в силу необходимости. И уже одетая Фрося снова прижималась ко мне своей упругой грудью и шептала: милый, не спи, я сейчас вернусь, не спи...