Спектакль подходил к концу. Остроумная, музыкальная оперетта разыгрывалась дружно, легко и подняла настроение во всем театре. Владимир Петрович и Шура были веселы, шутили и много смеялись. Стеценко, против обыкновения, был болтлив, говорил остроумно и смешно. Шура слушала его, смеялась, рассматривала в бинокль ложи и указывала своему близорукому соседу знакомых.
— А вот, в партере, наш белокурый кандидат, в пьяном крещении — Евгений! С кем это он так радостно раскланивается?
И Шура подняла бинокль к ложе, куда кланялся кандидат.
В маленькой ложе сидело двое. Из-за спины нарядно одетой молодой дамы Шура заметила сначала только пышно волнистые кудри сидевшего против нее блондина, но как раз в это время начался последний акт, занавес взвился, дама отодвинулась немного вглубь ложи, и знакомый профиль так отчетливо вырисовался перед Шурой, что она чуть не вскрикнула и не выронила из рук бинокля. После первого момента оцепенения, на Шуру напала потребность нервной, суматошной деятельности. Руки ее цепко хватались за Владимира Петровича, глаза заискрились влажным, ненормальным блеском, дыхание сделалось прерывистым и шумным.
— Смотри... туда!.. Видишь, в ярусе, в ложе — двое... Женька... Евгений Николаевич Шахов... Мой Женя, мой...
Голос Шуры срывался, точно она задыхалась. Стеценко чувствовал, как все ее прижавшееся к нему тело дрожит мелкой собачьей дрожью, замолчал и растерянно думал о том, что сделать, чтобы предупредить могущий сейчас разыграться скандал. А Шура продолжала теребить его и шепотом выкрикивала полубезумные слова любви и ненависти.
Хотя в зрительном зале было уже темно, она не отрывала глаз от бинокля и болезненно ясно видела все, что делалось в маленькой ярусной ложе. Иногда глаза ее застилались туманными кругами. Тогда она передавала бинокль Стеценко и умоляла его смотреть сидит-ли еще Шахов в ложе. А когда глаза очищались от пятен, она вырывала у него бинокль и снова впивалась в красивое, улыбающееся лицо Шахова.
Стеценко попробовал увести ее из театра.
— О, нет!.. Милый, не надо, не проси! Я должна посмотреть на него вблизи... Я ничего не скажу ему, не сделаю, я буду совсем спокойна... Только посмотрю на него, услышу его голос, узнаю, кто с ним! Это не сестра, — я знаю его сестер! Может быть, я его больше никогда не увижу! Может быть, это судьба! Ты понимаешь?!. Ведь ты — добрый, хороший, умный... ты — мой единственный друг!.. Если они совсем чужие друг другу, понимаешь, — совсем чужие, — он свободен!.. Может быть, это судьба!..
Одною рукою прижимая бинокль к глазам, другою сжимая руку Стеценко, порою впиваясь в него своими маленькими, остроконечными розовыми ноготками, Шура говорила бессвязные, иногда непонятные слова, задыхаясь, старалась совладать с собою и тяжело дышала.
Владимир Петрович видел, что Шуру не уговорить и решил не отпускать ее от себя ни на шаг.
Раньше, чем кончился акт, она уже стояла у выхода из лож. Бледная, замершая в напряженном ожидании, она тяжело прислонилась к косяку дверей, полускрытая тяжелой портьерой. Стеценко следил за нею, готовый каждую минуту прийти ей на помощь и не заметил, как мимо них прошел Шахов со своей дамой. Они оживленно разговаривали.
Шура вдруг закрыла глаза, схватилась за грудь и стала медленно скользить по косяку двери вниз, на пол.
Публика уже вся ушла из театра, когда Стеценко с помощью капельдинера привел Шуру в чувство и почти на руках донес до извозчика.
— Ты заметил, Володя: у них обручальные кольца... Она ему говорит: — ты.. Он женат... Правда?.. У них может быть уже есть ребенок?!. Понимаешь, Володя, ребенок!.. У меня тоже есть ребенок... Его ребенок... Но моя Женя никогда не будет иметь отца. Потому что он ее отец... Моя Женя никогда не будет знать матери, потому что я — ее мать... Что же это такое, Володя?.. Почему?.. Ты умный, хороший, отвечай-же, за что, почему?..
Шура то теряла сознание, то приходила в себя. Извозчик тряс, и холодный воздух свободно обвевал ее обнаженную грудь. Рядом с нею сидел и крепко держал ее за талию молчаливый, сосредоточенный Владимир Петрович, а она не замечала ни его, ни извозчика, ни холода. Что то громадное шумело вокруг нее, навстречу неслась черная ночь, и из ее недр вылетали два блестящих золотых кольца. Кольца звенели, прыгали и снова улетали в тьму несущейся навстречу ночи, а за ними гнался, точно играючись, смеющийся Женька, и его веселый, так знакомый ей смех, бил ее по обнаженным нервам, острой болью отзывался в сердце...
Очнувшись у себя в комнате, Шура покорно позволила Владимиру Петровичу раздеть себя, легла в постель, но не спала. Рядом с нею лежал и тоже не спал Стеценко. Они молчали и думали об одном и том-же, каждый по своему.
Стеценко надеялся, что встреча в театре даст хорошие результаты. Она разбудила в Шуре старое чувство для того, чтобы окончательно убить его. Она разбила сокровенные мечты Шуры, ее тайные надежды и теперь ему легче будет убедить Шуру уйти отсюда и выйти за неге замуж...
Перед Стеценко проносились полусонные видения их будущей жизни...