Ему посоветовали от ревматизма подогретым навозом лечиться… Он его с утра каждый день на сковороде подогревает. Сковороду специально купил «Цептер», чтобы экологически чистый навоз был.
И главное — оказалось так просто! Это дело — извините, моча — панацея от всего. В какой-то газете черным по белому прочитал: «Чтобы приворожить мужа, надо пропустить его мочу сквозь его венчальное кольцо». Хотелось бы на этот процесс посмотреть. Причем написано: пропустить три раза. Да еще не снимая кольца.
Но особенно восхищает, что нашим людям и впрямь все это помогает. Поистине правы были коммунисты, которые считали, что мы самый здоровый народ в мире. Верно! Потому что успешно лечиться всеми этими методами могут только очень здоровые и крепкие духом люди.
У них, граждане, в Америке чего только нет! И из всего они. капиталисты, деньги делают. Даже из нашей ностальгии. Дело в том, что многие наши бывшие граждане, особенно те, которые победнее, время от времени испытывают там тоску по родине. Примерно два раза за месяц. По пятым и двадцатым числам. А американцы уже тут как тут. Нужна тебе родина? Пожалуйста. Они, говорят, там под Нью-Йорком построили небольшой такой Советский Союзик. И вот, допустим, соскучился их джентльмен Гриша по Москве, платит 20 долларов — и пожалуйста: все честь по чести — граница ихняя, потом наша.
На их границе вежливый таможенник:
— Плиз, сэр, не хотите ли взять с собой видеокамеру, сэр, поснимать там на память, сэр?
Гриша платит еще 10 долларов, берет камеру, проходит по коридору через границу, а навстречу ему тот же таможенник, только уже в нашей форме и лицо зверское. Чемодан — хвать! Камеру оттуда — хвать!
— Не положено!
Гриша говорит:
— Да ведь вы только что сами «плиз» сказали!
А тот:
— Да я тебя первый раз в жизни вижу, козел вы драный, сэр!
И вот стоит он на площади под вывеской «Шереметьево» и кричит:
— Носильщик! Носильщик!
Подбегает к нему какой-то тип с лицом Савелия Крамарова и спрашивает:
— На кой хрен тебе носильщик, сэр?
— Да вещи отнести.
Глядь, а вещей уже нет.
«Родина» — понимает Гриша и, отстояв полтора часа на стоянке такси, садится в автобус. А там его уже пол-Голливуда обслуживает. По двое на каждую ногу наступают, трое ребра ему пересчитывают.
Один держит его за руки и, упершись коленом в живот, спрашивает:
— На следующей выходите?
А еще один с лицом Савелия Крамарова дышит перегаром в лицо и приговаривает;
— Ну что, Гриша, хорошо тебе на родине?
Два круга по площади проехали и выкинули на остановке «Гостиница». Гриша радостно входит в вестибюль и, простояв весь день в очереди к администратору, к ночи получает место в двухместном номере: на одной койке — Гриша, на другой — узбек с женой, тещей и двумя детьми. Гриша пытается заснуть, но под утро всех их выселяют из номера по случаю приезда членов компартии африканского племени людоедов. Причем все людоеды — с лицом Савелия Крамарова.
Гриша идет по улице и натыкается на табличку «Пивбар». Все каку нас: рядом с ободранной палаткой народ— кто на корточках, кто на камешке — пивко потягивает. Наше пивко, родное, бочковое, водопроводное. А навстречу Грише уже двое спешат:
— Третьим будешь?
— Буду! — радостно кричит Гриша.
— Вот и хорошо. Двоим мы уже рожи набили, ты третьим будешь.
Очнулся Гриша в больнице. В коридоре, ногами на лестницу, головой к туалету. Подходит к нему медсестра с лицом Савелия Крамарова.
— Скоро. — говорит, — переведем тебя из коридора.
— Когда? — спрашивает Гриша.
— Когда место в морге освободится.
Гриша не выдерживает и бежит к границе, а там ему говорят:
— Куда же вы, уважаемый, вы же еще не насладились нашим многонациональным искусством, не обедали в столовой общепита, да вы у нас еще в милиции не побывали на экскурсии.
— Нет! — кричит Гриша. — Я еще жить хочу! Пустите меня назад в Америку!
И все, говорят, больше у этого Гриши никакой ностальгии. А я вам так от себя скажу: заелись они там у себя. Да если бы у нас такое место было, где койку в гостинице дают, да еще пивом угощают, да на Крамарова можно бесплатно поглазеть, — да у нас бы туда очередь с вечера стояла.
Не люблю я лифты. Нет. не люблю.
Как-то не по душе мне эти странные коробочки, эти поезда ближнего следования, ежеминутно принимающие и выпускающие пассажиров, сводящие людей так тесно, так близко, глаза в глаза, но ничуть не печалясь о том, что через краткий миг люди эти расстанутся, и. возможно, навсегда.
Так и снуют они вверх-вниз, от и до: от первого этажа до последнего. Есть в этом движении что-то ограниченное, бескрылое, что ли… Хоть бы раз эта коробочка преодолела свои «от» и «до», взлетела бы в небо или, на худой конец, провалилась бы в землю!
Нет, конечно, я трезво осознаю, что у лифта совсем другие задачи, разумно-полезные. И не зря призывают: «Берегите лифт — он бережет ваше здоровье!» Наверно, так и есть. Даже наверняка. Лифт бережет наши ноги. Но нервы, нервы…
Честно говоря, я просто не знаю, как в лифте себя вести.
