У меня со всеми налажены прекрасные отношения: начальство меня ценит, жена уважает, в магазине не обвешивают — в мясном отделе у меня школьный друг работает. Так что полный порядок.
Только с таксистами ничего не получается — не везут они меня, и все тут!
Вот из-за такси и случилась со мной одна история.
Под Новый год возвращался я от Прохоровых с новоселья. В метро, конечно, не пустили. Иду пешком. Чувствую себя, как на Марсе: зима, холодище, народу — никого, и на небе вижу две луны. Страшно мне стало. Идти далеко, устанешь, упадешь, заснешь — и пропал. Искать не станут — не на льдине.
И решился я на отчаянный шаг. Такси поймать.
Чего только я не делал: и руки поднимал, и кричал, и даже ложился на проезжую часть. Только один остановился — обещал морду набить.
Озяб я, чуть не плачу. Вдруг вижу — на бульваре человек стоит. Руку протягивает, тоже такси ловит. Обрадовался я: вдвоем веселей — и к нему.
— Тебе куда, друг? — спрашиваю. А он молчит. Я его за руку потрогал, а он холодный весь и на лице иней. Замерз, бедняга. И я так мог. Спасать человека надо. Взял я его на руки и понес. Тяжелый, черт.
Только к утру я его к себе домой дотащил. Умаялся. Положил его на кровать, а сам на кухню: там у меня четвертинка на черный день припрятана. Только я ее достал, а тут жена с ночной пришла. Свет в комнате зажгла да как закричит:
— Ты что притащил, алкоголик проклятый?
Ну, я туда. Смотрю, а он лежит. Памятник с бульвара.
Иван Сергеевич Подоконников сидел в кресле, держал в руках журнал с юмористическим рассказом и возмущался:
_Черт знает что! Юмористический рассказ называется — плакать хочется! И ведь деньги еще за это получают пи-са-те-ли! Да я… Да что я — любой дурак и то смешнее придумает!
Иван Сергеевич отвел душу и перевернул страницу. На следующей странице было напечатано: «Объявляется конкурс на лучший юмористический рассказ. Приглашаются все желающие. Премия триста рублей».
Иван Сергеевич крякнул и почесал затылок: «Ишь ты, петрушка какая! Триста рябчиков — считай, это… новый телевизор!»
Он посмотрел в угол, представил, что там вместо старого телевизора стоит новый, и подумал: «Попробовать, что ли?»
Он вспомнил, как Трофимов, что живет в соседнем подъезде, шел сдавать посуду, поскользнулся и упал.
«Это и опишу!» — решил Иван Сергеевич.
«Однажды Трофимов, что живет в соседнем подъезде, — старательно выводил он, — шел сдавать посуду, поскользнулся и упал».
Иван Сергеевич поставил точку, перечитал и попробовал хихикнуть — не хихикалось.
«Да что же это такое! — начал нервничать он. — Ведь смешно же было! А может быть, это мне, автору, не смешно, а другой, может, от смеха лопнет?»
— Сим! — позвал Иван Сергеевич жену.
— Чего? — откликнулась та из кухни.
— Тут вот, Сим, рассказ в журнале смешной напечатан, — приврал Иван Сергеевич и от смущения зарделся. — Вот послушай. — Он прочистил горло и начал читать: — «Однажды Трофимов, что живет в соседнем подъезде, — с выражением читал он. — шел сдавать посуду, поскользнулся и упал».
Иван Сергеевич кончил и выждал паузу. Жена не смеялась. Молчала.
— Ну как тебе? — робко спросил он. — Понравилось?
— Ерунда какая-то, — ответила жена.
— А вот автору, — обидевшись, второй раз соврал Иван Сергеевич, — за этот рассказ телевизор дали.
— По шее ему нужно было дать! — бухнула жена.
Иван Сергеевич вздрогнул, потрогал зачем-то свою шею, посмотрел еще раз в угол и сказал:
— А у нас с тобой телевизор хоть и старый, а работает лучше другого нового.
Вызывает меня директор ипподрома и говорит: «Принимай, Куницын, кентавра». «Почему, — спрашиваю. — как что, так Куницын?» «А кого прикажешь? — спрашивает директор. — У Перцова язва, Сидоров с женой разводится, Оманский на картошке…» И пошел про спортивную честь, что кто-то всегда должен быть первым, об успехах нашего коневодства на международной арене и о том, что за наших лошадей архимиллиардеры платят звонкой инвалютой, всякими долларами, гульденами и пиастрами. «Думаю, — говорит, — тебе объяснять нечего, думаю, — говорит, — вы с ним сработаетесь».
Раз дело государственное, иду в конюшню. У денника табличка — «Кентавр Легкий-на-Подъем, Эмский конзавод». Зашел в денник, похлопал кентавра по крупу. Холеный такой блондин, ухоженный, грива под скобку. Протянул я ему кусок сахара и говорю: «Ну что, брат Леха, ладить будем?» А он, с сахаром за щекой: «Тамбовский волк тебе брат…» И отвернулся.
Работать с ним было нелегко. То ему польский лосьон после бритья, то меняй подстилку по пять раз надень, то настенный календарь, как у директора в кабинете. Любил Леха красивую жизнь.
