Федькин лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый, четкий, как листок бумаги. Он сам его белил два раза в месяц. Федькину больше всего в этой жизни нравилось белить потолки: стоять на чем-нибудь высоком и водить над головой кисточкой — в одну сторону и в другую.
Федькин смотрел на свою работу, и настроение у него было грустно-элегическое.
А за окном между тем начиналось утро.
Утро начиналось для всех: для дураков и для умных. Федькин помылся, оделся и сел за стол, а жена подала ему завтрак. Завтракают все — дураки и умные, и жены тоже есть у всех. Иногда бывает, что у дурака умная жена, а у умного — дура. У Федькина жена была не очень умная, но вовсе не дура. Она ходила по кухне с лицом, блестящим от крема, а волосы у нее были собраны на затылке в хвостик и перетянуты резинкой от аптечной бутылки.
Федькин посмотрел на ее хвостик и почувствовал угрызения совести.
— Зина, — сказал он, — а ты зря тогда за меня замуж пошла…
— Почему? — удивилась Зина.
— Дурак я.
— Вот и хорошо, — сказала Зина.
— Что же тут хорошего? — не понял Федькин.
— Спокойно.
Самое главное в этой жизни — точно определить свое место. Чтобы соразмерить запросы с возможностями.
Когда Федькин вышел в это утро на улицу, он все про себя знал. И ему стало вдруг спокойно, не захотелось никуда торопиться. Он медленно шел, дышал и смотрел по сторонам. Если бы он был умный, то прочитал какие-нибудь стихи, вроде: «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает…» Но Федькин Пушкина не знал и просто думал: «Хорошо-то как, господи…»
В холле перед кабинетом на красных плетеных стульчиках сидели люди, курили и беседовали, беспечно поводя руками. Они приходили сюда толкать и пробивать. Некоторые пробивали по два года. В первый год они расстраивались и даже болели на нервной почве, а ко второму году смирялись и находили определенное удовольствие в своей неопределенности.
Когда в холле появился Федькин, все замолчали, и он понял, что говорили о нем.
Прежде, когда Федькин шел мимо людей по кабинету, он напрягал лоб, лицо делал каменное, а взгляд устремлял в перспективу. Сегодня Федькин свой взгляд никуда не устремлял, а просто остановился и спросил:
— Сидите?
— Сидим! — дружно отозвались те, кто толкал и пробивал.
Федькин вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, но дверь тотчас приотворилась, и в нее заглянул Лесин, тощий и нервный молодой человек. Он всегда грыз спички, и его пальцы от спичечных головок были коричневые.
— Здравствуйте, — сказал молодой человек. — Вы меня помните?
— Еще бы, — сказал Федькин. — Как ваша фамилия?
— Лесин.
— А вы чей сын? — прямо спросил Федькин.
— Лесина, — прямо сказал молодой человек. Федькин такого не знал. Он оторвал от календаря листок и стал ровно закрашивать его чернилами. Ему казалось, будто он белит потолок.
Лесин смотрел и ждал, когда можно будет заговорить о своих делах, а Федькин про его дела уже слышал, ему было неинтересно.
— У вас есть родители? — поинтересовался Федькин.
— Конечно, — удивился Лесин.
— А вам не стыдно второй год не работать?
— Так вы же мне не даете.
— Я?
— Ну а кто? Для того чтобы я начал работать, вы должны подписать бумагу, а вы эту бумагу не подписываете уже второй год. А я второй год хожу к вам как на службу и улыбаюсь и делаю вид, что ничего не происходит. Вы мой враг!
— Я не враг, — поправил Федькин. — Я дурак.
— В каком смысле? — растерялся Лесин.
— В умственном.
— Понятно. — Лесин моментально поверил, и Федькина это обидело. — Я понимаю, — повторил Лесин, — но и вы меня поймите. Я два года ничего не делаю. Вы дурак, а я-то при чем?
— Займитесь чем-нибудь другим…
— Почему я должен заниматься не своим делом?
— Я всю жизнь занимаюсь не своим делом, — грустно сказал Федькин.
— А кем бы вы хотели быть?
— Маляром.
— По-моему, это механическая работа, — пренебрежительно сказал Лесин.
— А ты попробуй побелить потолок, — оскорбился Федькин, — а я посмотрю, какая у тебя лестница получится. У меня, если хочешь знать, кисточка из Франции…
Федькин стал рассказывать про кисточку, это было очень интересно. Лесин слушал и кивал, потом посоветовал:
— А вы плюньте и идите маляром.
— На кого плюнуть? — уточнил Федькин.
— На всех.
— На всех не могу. Перед женой неудобно. Каково ей под старость лет быть женой маляра?
— Если она вас любит — поймет, — сказал Лесин, и лицо его стало печальным, а голос ломким. Видимо, Лесина кто-то не понимал.
— Она-то поймет, а вот знакомые… Сразу увидят, что я дурак. Из начальников в маляры пошел.
— А вы сделайте так, чтобы вас уволили.
— Не уволят… — задумчиво сказал Федькин. — Я ведь не вор, не алкоголик какой-нибудь.
— Дурак — это очень серьезно! — Лесин поднял палец. — Вы просто недооцениваете. Услужливый дурак опаснее врага.
— Я не услужливый. Я равнодушный. Нет.. — Федькин расстроился. — Это не пройдет.
— Ну а вы просто обратитесь к вашему начальству, — стал учить Лесин, у которого был опыт. — Пойдите поговорите — так, мол, и так… Может, войдут в положение.
Начальницей Федькина была женщина. Когда Федькин вошел к ней в кабинет она кричала в телефонную трубку:
