Этот поэтический образ приводил друзей в почтительный трепет. Казалось, они отчетливо видели, как, мягко покачивая белыми крыльями. Атасов навек покидает землю, устремляясь за горизонт.
Чрезвычайно своеобразной личностью, столь же мятежной и романтической, была и Ада Васильевна Уткина — в высшей степени незаурядная женщина. Она преподавала сольфеджио, но эта деятельность была лишь ненужной, необязательной оболочкой.
И в Аде Васильевне сутью, основой, так сказать, становым хребтом был опять же стиль, облик, образ, называйте это как вам угодно. Важно было не то, что в какой-то школе она ведет какой-то предмет, — важно было, как она себя проявляет в свободное от работы время.
Проявления же были непредсказуемы: она возникала неожиданно, исчезала внезапно и поступала самым удивительным образом.
Даже когда, идя навстречу пожеланиям окружающих, под звучный гитарный аккомпанемент низким голосом, с хрипотцой, выпевала какой-либо знойный куплет, она смотрела перед собой таким боковым немигающим взглядом, что малодушные лишь поеживались.
Своих поклонников держала она в черном теле, а если какой-нибудь калиф на час пробовал вдруг качать права, живо ставила его на место.
— Вы — моя прихоть, — говорила она.
Из чего было ясно, что этот калиф собственной ценности не имеет.
Впрочем, с тою же определенностью она сообщала свои впечатления и оценки едва знакомым людям.
Кто-то назвал ее загадочной. Она ответила:
— Я — свободная…
Чем привела всех в содрогание.
Все чаще в мужской среде раздавалось:
— Вот эта женщина для Атасова.
И дамы также, одна за другой, кто бодро, кто вынужденно соглашались:
— Атасов — вот мужчина для Уткиной.
Много раз активные добровольцы вознамеривались их свести, но каждый раз что-то мешало.
Являлся к общим знакомым Атасов — а Уткина в то самое время уходила на водных лыжах.
Являлась Уткина — но Атасов оказывался на поисках озера, которое высохло в пятом веке.
Был Атасов — Уткина плыла на байдарках.
Была Уткина — Атасов охотился на дикого кабана.
Один занимался подводным плаванием — другая обнаруживала страсть к скалолазанию: они повергали злосчастных сватов то в уныние, то в отчаяние.
— Ну где же ваш Атасов? — бывало, осведомится, таинственно усмехнувшись, Уткина. — Опять в бегах? Что ж, не судьба.
— Так где же эта неуловимая Уткина? — порой оскаливался Атасов. — Никак не скажешь, что я береженый, а вот, однако ж, бог бережет.
И все-таки встреча произошла. Было в ней нечто детерминированное. Атосов вернулся из соляных копей, в которых блуждал со спелеологами, а Уткина — из Сальских степей, где месяц жила на конезаводе.
Оба выглядели весьма импозантно. Он — в коже с эффектными заплатами, в грубых внушительных башмаках, тупорылых, на массивной подошве. Она — в камзоле из черного бархата, в лосинах, обтягивающих ее формы (Уткина была полновата), заправленных в сапоги с ботфортами, с буйными волосами до плеч. Если Атасов со лба до пят был выдублен современным ветром, то в Уткиной явственно ощущалось что-то давнее, хотя и знакомое — не то флибустьерское, не то мушкетерское.
— Вот он каков, знаменитый Атасов, — сказала Уткина со смутной улыбкой.
— Наконец я сподобился увидеть Уткину. — откликнулся мужественный Атасов.
А общество, на глазах у которого произошла эта волнующая, по-своему историческая встреча, буквально замерло в ожидании. Никто не дерзнул сказать ни слова, обозначить хоть шуткой свое присутствие. Когда сталкиваются два урагана, лучше не возникать на дороге.
Спустя самое короткое время, Ада Васильевна поднялась.
— Вы уже? — робко спросила хозяйка.
— Да, — ответила Уткина, — срок настал.
Направляясь к двери, не оборачиваясь, она бросила:
— Идемте, Атасов.
И они вместе ушли в ночь.
Корца Атасов поднялся к Уткиной (она пригласила его на чашку чая), он был приятно поражен. Квартира, которую. Уткина называла мансардой, была ухоженной и уютной.
— Однако как у вас хорошо! — воскликнул он. — Я представлял себе ваше жилище совсем другим.
— Какой-нибудь пещерой? — засмеялась Уткина. — Ну нет. Здесь приют, мой тыл, мое пристанище и убежище, куда непосвященным нет хода. Здесь должно быть и тепло, и светло.
Эта декларация с ее эзотерическим пафосом произвела на Атасова впечатление. Он не мог не признать, что имеет дело с необычной, достойной его партнершей. К тому же было крайне приятно сидеть в глубоком вольтеровском кресле и неспешно потягивать чай с бисквитом.
— Смотрите прольете, — услышал он вдруг голос Уткиной и встрепенулся.
— По-моему, вы слегка задремали, — смеясь, сказала Ада Васильевна.
Атасов едва успел поставить чашку на столик. Он был смущен.
— Коварное кресло, — он развел руками. — Удивительно демобилизует.
— Вы просто устали, — сказала Уткина. — Ничего удивительного. Я тоже устала.
Покряхтывая, она стянула свои мушкетерские сапоги и с наслаждением вытянула натруженные ноги.
— Болит? — участливо спросил Атасов.
— Еще как, — кивнула Ада Васильевна. — Противные косточки, и вообще…
— Я вас понимаю, — сказал Атасов, — у самого остеохондроз.
— Ну. это добро я тоже имею. — Уткина махнула рукой. — А как вы его лечите?
