— Катись к черту! — Майк оборвал соединение, чувствуя подступающую тошноту. Его бросило в жар. Усталость — сокрушающая, уничтожающая все мысли — гранитной плитой навалилась на плечи.
Он опустил взгляд на распростертое у ног тело. Лицо в штурмовой маске запрокинуто, открытые глаза, видневшиеся в прорезях, остекленело таращатся в пространство.
Нолан нагнулся, стянул маску с убитого им человека. И почувствовал, как слабеют и подгибаются колени. Он тяжело осел на пол, не сводя глаз с бледного неподвижного лица.
Это был Бобби. Бобби-сотня-мать-его-вопросов.
Бобби охотился на него вместе с остальными.
Бобби охотился на него! И Майк его застрелил.
Нолан взмок, будто его окатили из ведра горячими помоями. Стало невыносимо жарко; он почти физически ощущал, как плавится, превращаясь в жижу, мозг и медленно испаряется через микроскопические поры в черепной коробке.
Бобби сам предложил остановиться в его квартире в Бостоне. У убийц были ключи. Бобби состоял в чертовом клубе, и это многое объясняло. И то, как быстро они нашли его мать, и кукла, привязанная к буйку… Однажды, напившись, Нолан рассказал Бобби о случившейся в детстве драме.
Зазвонил телефон. Майк машинально ответил.
— Вы доставляете много хлопот, мистер Нолан. Но у вас очень влиятельные покровители. Простите мне мою настойчивость. Могу ли я взять с вас обещание подумать над предложением? Хотя бы просто подумать…
— Хорошо. — Его голос звучал глухо, безжизненно. — Я обещаю. Но у меня будет два условия.
— Условия? — переспросил Дональд Хоук. — Интересный вы человек, мистер Нолан. И каково же первое?
— В Чайнатауне есть дантист, Ксин Вэнь. Адрес Харрисон авеню, 65. Вышлите ему чек на пятьсот пятьдесят долларов.
Хоук смущенно кашлянул:
— Хорошо. Каково второе условие?
Солнце палило вовсю — это можно было понять по сверкающим бликам на окнах и фасадах соседних домов. В квартире Бобби царил светлый полумрак: солнечные лучи еще не пересекли узкую улочку и не пробрались в укутанные тенью комнаты.
Майк долго изучал высокий серый потолок, выползая из сонного анабиоза, затем заставил себя сесть. Рядом с матрасом, на полу, в беспорядке валялись одежда и плотно набитые бумажные конверты — в каждом по пятьсот долларов двадцатками, итого пятьдесят тысяч.
На раскладном столике лежали документы и чек.
Майк встал и с гудящей головой побрел на кухню. Там он налил из-под крана воды, выпил. Снова налил и снова выпил. Жажда не уменьшилась, а рот наполнился отвратительной горечью. Он перегнулся над раковиной, и его вывернуло наизнанку.
Все еще чувствуя позывы к рвоте, он умылся трясущимися руками и прополоскал рот. Самочувствие было как после недельного запоя. Виски пульсировали, желудок скручивало жгутом, а каждый вдох требовал усилий.
Покинув после полуночи заброшенный завод, Майк купил в аптеке снотворного, вернулся в квартиру Бобби, наглотался таблеток и отключился. Похоже, он перебрал с дозой, но без этого он просто не пережил бы минувшую ночь. Он хотел перестать думать и чувствовать — хотя бы на несколько часов. Иногда, чтобы выжить, нужно на какое-то время перестать существовать.
Майк перевел взгляд на спортивную сумку — все вещи вернули в целости и сохранности. Достал из бокового кармана пузырек с антидепрессантами, высыпал на ладонь одну таблетку, подумал и добавил еще одну.
Он не просто не желал вспоминать о случившемся — он физически не мог. Мысль об убийстве Бобби отзывалась в солнечном сплетении непереносимой болью, от которой хотелось выть и кататься по полу. Эта агония даже перевешивала боль от потери Викки. Они оба — подруга и друг — предали Майка. Но первая хотя бы осталась жива…
Нет, дорогая, я больше не буду говорить про тебя. И вспоминать тоже. Ни твои игривые шальные глаза. Ни твою похабную улыбочку. Ни твой сексуальный русский акцент. Гори в аду, сука, и будь счастлива.
Майк снова лег на матрас, заложив руки за голову и невидяще глядя в пространство. Серость помещения постепенно разбавлялась прозрачной желтизной, на стене несмело заиграли солнечные зайчики.
