Он отнес ее на свой счет, сразу догадавшись, что Клава имела в виду. Местные бомжи конечно же видели, как накануне он выпивал и братался с Гришей. Вот и сорвали свою злость на несчастном нищем. Внутри у Петра Афанасьевича начала закипать тихая ярость. Откупорив прихваченную из дому бутылку «смирновки», он отпил прямо из горлышка приличную порцию. Передернул плечами, но закусывать не стал. Он принес ее специально для Гриши, чтобы угостить душевного нищего качественным продуктом. А тут… Тихая ярость начинала требовать отнюдь не тихого выхода…
На очередном собрании членов клуба «Березка», когда торжественно вручали денежные премии и призы победителям в «трудовом соревновании», Петр Афанасьевич уже обдумывал свой план мести. Кому-то из знакомых вручили конверт с десятью тысячами у. е. и традиционную рубашку-косоворотку. Деньги эти собирались из взносов членов клуба, и в последнее время между участниками выходов «в народ» шла жестокая борьба за право стать победителем, каждый из кожи вон лез, чтобы наклянчить побольше мелочи. Петру Афанасьевичу было даже смешно: собрались не бедные люди, а ради десяти штук долларов штаны на себе рвут. Он, конечно, понимал, что это все азарт, деньги тут совершенно ни при чем. Но лично его это уже не интересовало. У него появился собственный интерес. Нелепая и жестокая смерть Гриши произвела на Петра Афанасьевича впечатление настолько сильное, что он уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о мерзких бомжах, забивших до смерти ни в чем не виновного человека. Они отняли у него ту небольшую часть хорошего, что он увидел в этих опустившихся людях, растоптали, уничтожили, оплевали. Да, для них они есть и будет залетным чужаком. Но при чем здесь Григорий? Получается, достаточно выпить с чужаком, чтобы тебя замордовали до потери пульса и оставили умирать под забором как собаку? Вот этого Петр Афанасьевич никак понять не мог. И не хотел понимать…
В свой следующий «выход» он захватил из дому обычный кухонный нож и старую кожаную перчатку. Незаметно переложил все это в сумочку с пустыми бутылками еще в мастерской Дмитрия Абрамовича, когда переодевался. И на «рабочее место» прибыл, можно сказать, во всеоружии. На месте были все, кроме Зонтика. А Петр Афанасьевич справедливо полагал, что если и бил кто-то Гришу более всех, так это Вован, который и в отношении его первым распустил руки. Поэтому именно Вован стал той целью, которую Петр Афанасьевич наметил себе. Он даже знал, как именно и когда разберется с ним. Дождавшись одиннадцати часов, он незаметно нырнул за угол Ленинградского вокзала, в тот закоулок, в котором его пытались избить. И, спрятавшись за мусорными баками, стал ждать. Вован появился минут через сорок, уже прилично накачавшийся, и пристроился у стены, с тихой руганью пытаясь расстегнуть ширинку. Петр Афанасьевич дождался, когда тот издаст вздох облегчения, но закончить ему опустошать мочевой пузырь он давать не собирался.
— Ты бил Гришу? — процедил он сквозь зубы, подкравшись к Вовану и встав у него за спиной.
Тот от неожиданности икнул и, не переставая делать свое дело, повернул лицо. Петр Афанасьевич лихорадочно накручивал себя, чтобы, не дай бог, не струсить в последний момент. Он вспоминал, как на этом же месте получил под дых, представлял, как измывались над Гришей. Энергия ярости вливалась в сжимавшую нож руку, подкатывала к голове. А Вован стоял с омерзительной ухмылкой на пьяном лице и сверлил его изумленными глазами.
— Ты че тут? — выдавил бомж и подмигнул: — Хочешь небось? — И демонстративно потряс своим «хозяйством».
Это явилось последней каплей. Заполнившая Петра Афанасьевича волна злобы выплеснулась через край. Он ударил сильно и коротко. Вован вскрикнул, еще не понимая, что произошло. Схватился за бок. Петр Афанасьевич ударил еще раз, под левую лопатку, туда, где должно было быть сердце. Вован захрипел, пустил слюни и, навалившись лбом на стену, сполз по ней в собственную лужу. Петр Афанасьевич бросил рядом с ним нож, перчатку и спешно ретировался.
