Келли обратил ко мне влажное лицо, воротник его черной робы был мокрым и казался тяжелым, точно сердце утопленника. Концы кушака свисали на правом боку лентами серой кожи. На меня затравленно смотрел прежний Эдвард. Правда, я никогда не видел, чтобы он выглядел настолько растерянным и испуганным.
— Это случилось… снова…
— Да, — сказал я, не понимая, о чем он, просто желая успокоить и его, и себя.
Он неуверенно кивнул, его взгляд метнулся в угол лаборатории. Я заметил таз с водой, на поверхности которой плавала жирная пленка.
Кровь.
— Я не хотел… это был не я…
— С кем ты разговаривал, перед тем как я вошел? — спросил я.
Келли смотрел на горн. Оранжевые отблески ложились на его мокрое лицо. Только сейчас я понял, что он развел огонь.
— С ним.
— С кем?
— Он остался сыт.
— Эдвард, с кем ты разговаривал?
Келли закатил глаза.
— Ты знаешь. Но теперь он может не только говорить. Он шагает.
Мне повсюду мерещились грязные следы и отпечатки рук: на камнях, на мебели.
— Кто?
— Ариэль.
— Что это значит?
Рот Келли дернулся, по лицу потекли слезы.
— Я — дверь. И когда он шагает в меня… это… Джон, это ужасно…
Он заморгал, затем развязал шнурки и стянул шапочку. Сальные рыжие волосы облепили череп, на месте правого уха бугрились уродливые рубцы.
Я стиснул зубы, готовый в любой момент развернуться и уйти. Я не знал, куда направлюсь — в спальню или снова на улицу — и что буду делать, но компания Келли стала невыносимой. Я боялся его безумия и его страха. Я понимал, боже, понимал, о чем он говорит, но не мог этого принять. Не тогда.
— Я сжег ее, — всхлипывая, выдавил Келли и щипком потушил горящую на столе свечу.
Я посмотрел на печь и кивнул.
______________________
Универсальный растворитель, или Алкагест, название введено Парацельсом для жидкости с сильной растворяющей способностью.
Универсальный дух.
Гермес Трисмегист «Изумрудная скрижаль».
В каббалистической терминологии: духовное небо Юпитера.
Пузатая бутылка, в которой хранилось знаменитое кьянти (сухое красное вино).
В детстве заграница виделась Олесе сказочным местом, в котором все по-другому. Лучше. Попасть туда было трудно, но потаенная дверь существовала, и ни один монстр не смог бы проскочить следом за отчаянным беглецом.
В девять лет Олеся оказалась в немецком городке на границе с Бельгией. Поездку организовал благотворительный детский фонд. Пожилые бюргеры, уже выпустившие из семейного гнезда двух сыновей, приняли украинскую девочку радушно и тепло. Они очень гордились тем, что помогают ребенку из неблагополучной страны: возили по всей Германии, показывали, словно фарфоровую куклу, родственникам и друзьям.
Олесю словно вырвали из затяжного промозглого сна. Из криворожской комнатушки с узкой кроватью, под которой умещалась картонная коробка со всеми ее игрушками, тряпичными, деревянными, безжизненными. Из поношенных тусклых платьев. Пришло утро, и она проснулась в чужеземном раю, рядом с белокурой голубоглазой Барби, которую видела только по телевизору и на засаленных страницах журналов. Мир вокруг пестрел и переливался. Фрау Кениг (узнав, что фамилия добрых немецких «бабушки и дедушки» означает «король», Олеся не удивилась: как иначе в волшебном королевстве!) привела ее в огромный магазин с золотыми и серебряными манекенами. Примеряя наряды, Олеся не могла отлипнуть от зеркала. На улицу вышла яркой и сияющей, как радуга над океаном.
А затем сон закончился.
Она вернулась в Кривой Рог. К прогулкам вдоль извилистой речки-вонючки, в которой, если верить местным легендам, хоронила хирургические отходы огромная больница, прозванная в народе «Тысячка». К смущенно-красным трамвайчикам метротрама. К зеленым, в каштанах, микрорайонам, за которыми заканчивался город и начиналась степь. К скоротечному взрослению в компании рыжих от руды собак и голубей.
Длинноногая Барби вскоре подстроилась под окружение: спутанные волосы, невыразительный взгляд, ссадины и вмятины — отец по пьяной лавочке любил швырнуть куклу в окно, учил дочь самостоятельности, и только чудом игрушка не погибла в руках дворовой мелюзги или зубах одноглазых котов. Маленькая Олеся хандрила вместе с Барби, плакала, объявляла маме, что не хочет здесь жить. Мама устало улыбалась: «Стремись, дочка, тоди пойидешь, колы подрастешь… Может, и мэнэ заберешь».
Девочка искала возможность, стремилась, корпела в школе — в воображении, где можно промотать годы, собрать в клейкий ком знания и силы и, конечно, снова найти дверь. Дверь в Сказку.
— Эй, Ватиска, айда в киноху пугаться! — кричала Даша, помешанная на ужастиках подружка. — «Дракулу» крутят!
И Олеся бежала в «Олимп», лобастый, окруженный, словно могила, клумбами, где открывала другие двери, более доступные. И пугалась. И влюблялась — в бледнолицего Ривза (Дашка запала на Олдмана), в Суэйзи из «Привидения», в…
