«Только в краеугольном зале, том, который вечерами имитировал бар, сидели картежники и шахматисты, окруженные ореолом болельщиков, — описывал кнайпу Юзеф Майен. — Все в черных шляпах и, как у себя дома, все жуют принесенные из дома бутерброды. И с фамильярной бесцеремонностью бросают фразы официантам. Обращаются к ним на «ты», но поручение произносят в какой-то нерешительной форме:
— Может, принесешь мне стакан чаю? Будь так добр.
Похоже, что они сами не верят в исполнение своего желания. И действительно, глядя на них, начинаешь сомневаться, воплотится ли их скромный заказ стакана чаю в действительности. Странным кажется то, что эти люди, преимущественно очень скупые и далекие от легкомыслия, последний свой грош выдают именно на кофейню. Но ищут здесь, кроме интереса, не столько успокоения своих физических стремлений, сколько — духовных потребностей. Запутанные шахматные проблемы или магия тарока, которые распутываются в товарищеском обществе, стали для них заменителем диспутов, которые когда-то их деды и отцы проводили по бетгамидрашам. Мозг и нервы, уставшие от приземленных купеческих дел, ищут отдыха в высоких карточных или шахматных абстракциях. Ведь и шахматы, и карты составляют для этих людей не столько источник денежной эмоции, сколько умственный отдых. А потому-то совсем не благополучие цветет по карточным покоям тех локалей, а благородный дердель, клябер и тарок».
С этой кнайпой связана веселая история, которая произошла в начале 20-х годов. Однажды звонит в кафе телефон. Кто-то просит к аппарату пана Кона. А надо сказать, эта фамилия была настолько популярной, что среди первого попавшегося десятка евреев хоть один Кон да должен быть. Зная это, портье переспрашивает:
— О каком пане Коне речь? На зал есть, по крайней мере, пятнадцать Конов.
— Мне нужен Ицик Кон!
Портье идет в зал, возвращается и говорит:
— В зале в этот момент есть пять Ициков Конов. Может, будете так добры конкретнее очертить, о ком идет речь?
— О том Ицике Коне, который нынче утром получил от Кугельшванца по морде! — кричит нетерпеливый голос. — У меня к нему очень пристальный интерес.
Портье снова идет в зал, возвращается и говорит:
— Кугельшванца не знаю, но таких Ициков Конов, которые нынче утром получили по морде, трое.
Эта кофейня (ул. Чарнецкого, 1, на углу с площадью Бернардинцев) располагалась напротив австрийского Korpskommando, что, несомненно, повлияло на ее специфику. Называлась она при Австрии «Сецессия», а после Первой мировой название сменила на «Европейская», хотя ничего особенно европейского там заметно не было, но зато напоминала названием известную варшавскую кофейню и бывшую львовскую, исчезнувшую в начале XX в.
С самого своего рождения это заведение было кофейней мелкого мещанства, во время войны — неофициальной столовой офицеров из Korpskommando. Осенью и зимой 1918 г. заседали здесь недобитки австрийской армии, воины и офицеры разных чинов и разных национальностей, задержанные послевоенной метелью на обратной дороге к своим родным сторонам. Сидели часами, днями, неделями и ждали упорядочения своих репатрианских дел, тупо глядя в окна, изредка перебрасываясь пустыми словами.
В течение нескольких следующих лет эта кофейня была одной из самых шумных ячеек ночной жизни. В 1930-х годах, особенно после того, как соседняя «Центральная» кофейня переселилась в другое место, «Европейская» стала типичной кофейней отшельников, молчаливых поглотителей газет, среди которых значительная часть была пенсионерами бывшей империи.
Казалось, что именно для этой цели она и создана. Непритязательная внутренняя отделка не влияла ни на одно настроение. Заведение это было заведением на каждый день, без амбиций на изысканность, а потому каждый новый пришелец привлекал к себе толику внимания.
«Несколько десятков посетителей, которых там можно застать в предвечернее время и в воскресенье в обед, имеют вместе около тысячи лет, — иронизировал еврейский репортер Юзеф Майен. — Сидят они каждый за отдельным столиком. Но несмотря на это демонстративное обособление, продолжают молчаливо прясть от столика к столику нити взаимной доброжелательности, определенного старческого братства, которое по годам выравнивает древние несущественные на сегодня темпераменты и вкусы. Они в том возрасте, в котором люди впервые со времени детства начинают снова становиться похожими на себя. Тем не менее, обязывают здесь еще и определенные остатки дистанции, согласно древним положениям и старым рангам, которым на волнах приветствия и коротких перелетных разговоров с педантичной точностью титулуют себя. Сидит Hofrat и kaiserlicher Рат, сидят райцы и надрайцы, с глазами, влипшими в газеты, откуда высасывают экстракт жизни — духовные калории и витамины, незаменимые в преклонном возрасте. Это все старые, порой очень старые, паны с чайком с молоком, или «черным» (кофе), который подают венским способом в блестящих горшочках и в маленьких с массивными стенками чашках.
