Вернувшись из Древлянской земли, княгиня вскоре же одолела недуг, какой нахлынул на нее после сожжения Искоростеня. Всего сутки она не показывалась ближним и пролежала в опочивальне. Поборов телесную слабость, она окунулась в государственные дела. Склонная к размышлениям, она попыталась по — новому разобраться в причинах бунта древлян и год, и тридцать лет назад. И пришла к мысли, что их породила несправедливость великокняжеского двора к своим подданным. И в ту далекую пору, когда Игорь только встал на престол, и совсем недавно древляне взбунтовались от непосильной дани и от того, как эта дань собиралась. Дань эта — государственная. Но ею владели разные люди, и одни собирали дань милосердно, помнили, что данники тоже люди, им надо есть, пить, одеваться, содержать двор, хозяйство. Другие, как воевода Свенельд, беспощадно грабили данников. Оттого-то и бунтовали народы. И приходилось их усмирять, дабы не пошатнулась великокняжеская власть, дабы в державе царили мир и покой, кои превыше всего. Но усмирение силой есть новый повод для непокорства. Вот они, причины бунтовства. А чтобы не было повода для бунтов, размышляла Ольга, нужно искать новые, человеколюбивые уставы. И нужно не мешкая их утверждать. Далеко ли ходить за примером. Вспоминала Ольга, когда Свенельду пришлось усмирять, племена муромы, поднявшихся на бунт вслед за древлянами. Усмирить-то усмирил, однако же княгиню Ольгу огорчил своей ненасытной жадностью. И вся дружина его была обуяна жаждой к чужому добру. Где бы ни был со своей дружиной Свенельд — в битву ли вел ее, в полюдье ли отправлялся, — он не уставал говорить воинам: сильному все дано, сильный может взять все, что ему желаемо. Вот корень, на котором выросло зло. Вся дружина Свенельда — тати. Они и у отца с матушкой отнимут последнее. Как искоренить сие зло, Ольга пока не знала. И силы у нее не было вырвать сей корень. В ту пору она не могла знать, что придет, однако, час, когда на престол взойдет ее внук, великий князь Владимир[8], и однажды изгонит с русской земли всех грабителей — варягов. Но до той поры было еще далеко. И Ольга по — своему продолжала искать пути тихой и мирной жизни на Руси.
Однако пока Ольге следовало думать и о безопасности державы. Недовольство в народе нарастало. Русичи со страхом ждали наступления осени, зимы, когда начнется время сбора дани. Со многих земель посадники слали в Киев гонцов, дабы уведомить великую княгиню в том, что древляне не одиноки, что их примеру могут последовать другие племена и народы. Княгиня внимала их голосам и торопилась что-либо сделать для умиротворения русичей. Три раза она собирала в гридницу на совет мудрейших старцев и бояр, говорила им:
— Мудрые, ищите пути, как облегчить бремя дани, как избавиться от злого полюдья.
Советы с мудрыми и искушенными в жизни старцами и вельможами принесли свои плоды. И родился новый государственный порядок сбора дани. Родились Ольгины уставы и уроки. В них утверждали твердые нормы дани и повинности населения. Были намечены места сбора дани, их назовут погостами и становищами. На местах, по землям и областям, намечалось поставить лиц, обладающих властью от имени князя. Они-то и будут принимать дань по погостам и становищам. Исчислив размер дани, Ольга надеялась лишить власть имущих произвола при ее сборах. Размеры дани, определенные княгиней, были доступны для выплаты любой трудолюбивой семье. И сие позволяло данникам жить в достатке и иметь излишек для торжища.
А как все выстроилось в чинный ряд, княгиня Ольга собралась покинуть стольный град по первому санному пути. Но за день до отъезда случилось непредвиденное, что выбило Ольгу из привычной колеи дел. Пришла к ней утром боярыня Павла, Святослава привела, который всегда просыпался ни свет ни заря. Пока Ольга ласкала сына, Павла и спросила:
— Матушка княгиня, ты помнишь, как покидала Изборск, когда за тобой приехал жених?
— В кои веки то было! — удивилась княгиня.
— Да было же! И стоял в день твоего отъезда неподалеку отрок Егор. И он в тот же день покинул Изборск
— Не морочь мне голову, Павла. Не сама ли приводила того Егора, коего я велела выгнать из палаты.
— Было такое, матушка.
— И чего он хочет, говори, с чем пришла? — расчесывая своим гребнем льняные волосы сына, потребовала Ольга.
— И скажу. Просит тебя с поклоном сей муж зрелый, дабы ты взяла его в свою челядь в Изборскую землю.
— Сей муж — священник в чуждом мне храме. Тебе сие ведомо? — строго спросила княгиня.
— Ведомо, матушка. Я близ храма встретилась с ним. Да что с того, ежели ему родителей, как и нам с тобой, почтить надо.
— И что же ты сказала ему, что я возьму его?
— А как же, матушка, сказала, сказала, — зачастила Павла, — Да ведомо мне, что у тебя доброе и отзывчивое сердце.
— Не льсти. Я злая и недобрая женщина. Я злопамятна. И помню, как Григорий унизил меня оскорблением. Такое не прощают.
— И, полно, матушка, ты сама твердишь, что правдой ни унизить, ни оскорбить нельзя. Правда, она чище воды, хотя и горькая, как ты говоришь.
