Старый хитрюга тоже искал выход. Он не мог сказать «нет» своему зятю. Разорвать союз с победителем хузар чревато большими неприятностями. Прошлым летом к Такшоню тайно приезжали византийцы. Предлагали пятьдесят кентинариев – больше, чем Тотош добыл во время набега на Фракию, – за нападение на Киев.
«Твои внуки никогда не унаследуют Киев, – говорили посланцы. – Всё получит его первенец, сын киевлянки. Святослав воспитывает бастарда как законного сына. Дядька его, Добрыня, – знатный боярин и воевода. А кто заступится за твоих внуков?
Святослав сейчас воюет с хузарами, – говорили посланцы. – Киев слаб. Ты возьмешь его, разобьешь дружину своего давнего недруга Свенельда и станешь править именем внуков».
Византийцы убрались несолоно хлебавши. Но их слова запали в сознание дьюлы. Действительно, почему Святослав равно привечает и законных сыновей, и ублюдка рабыни? Пардус не только свиреп, он хитер и коварен…
– Сын мой, – угорский князь обратился к Тотошу, – прикажи подать нам вина. А лучше спустись сам в погреба да выбери без спешки такое, чтоб воеводе Серегею на всю жизнь запомнилось.
Княжич молча поднялся и вышел, никак не выразив недовольства тем, что папаша его выставил.
– Великое и опасное дело задумал твой князь, воевода, – сказал дьюла, когда они остались вдвоем. – В таком деле всякое может случиться. Не сочти за труд передать ему мой совет. Хорошо, когда много сыновей, но плохо, когда у них на всех одна вотчина. Десять лет нет среди мадьяр никого выше меня. Но сын у меня – единственный, – Такшонь вздохнул. – Должно быть, не очень угоден я Богу. Может, зря я тогда прогнал легатов Константина[24]. Случись что с Тотошем, и власть отойдет Гезе, моему племяннику. Ты, воевода, однажды вернул мне сына! О тебе говорят: ты видишь будущее. Это так?
– Бывает, вижу, – не стал спорить Духарев. – Редко.
– Скажи мне, воевода, наследует ли мне Тотош?
– Не знаю, – Сергей покачал головой. – Мой дар мне не подвластен.
Такшонь встал, обошел свой трон и снял со стены распятие.
– Тогда поклянись, что сделаешь все, чтобы отвести беду от моего сына! – потребовал дьюла, протягивая изукрашенное самоцветами распятие Духареву. – Поклянись!
Сергей поглядел на католический крест, покачал головой.
– Я православный, – сказал он, доставая из-за пазухи свой собственный маленький крестик. – Клянусь, что сделаю все возможное, чтобы уберечь твоего сына от беды! – Сергей коснулся креста губами и бережно спрятал его обратно.
Восемь лет назад Духарев тоже клялся и целовал крест. Такшонь знает, что Сергей сдержит слово. Кроме того, дьюла Сергею обязан. Не только за Тотоша, но и за дочь.
– Я бы сделал это и без клятв, дьюла, – сказал Духарев. – Мне нравится твой сын.
– Я рад этому, воевода! – взгляд угорского князя потеплел. – Твой сын мне тоже по нраву. И потому еще один совет: когда поедешь к булгарам, не говори о том, что его мать – булгарка.
Духарев пристально посмотрел на дьюлу: что ты такое узнал, старик?
– Что… – начал он.
И умолк. Потому что увидел над мадьярским князем ту же черную тень, что видел когда-то над киевским князем Игорем.
Время дьюлы Такшоня прошло. Но это еще не значит, что княжич погибнет в походе Святослава.
«По крайней мере я постараюсь, чтобы этого не случилось, – подумал Духарев. – И передам Святославу просьбу старика».
О том, почему следует скрыть, что Артем – наполовину булгарин, Сергей так и не спросил.
Угры шли по степи, рассыпавшись широко и вольготно. Издали они до крайности напоминали печенегов, вблизи – нет. Одежка другая, лица хоть и загорелые, но вполне европейские. У типичного копченого такая физиономия, будто ему мамка в детстве на личико жернов уронила. Впрочем, и те и другие – равно разбойники.
– Что нахмурился, воевода? – спросил Тотош. – Гляди, как вокруг хорошо!
