– Объявляю следствие открытым… – Он вдруг наклонился, произнес несколько слов на другом языке. Ему отозвался мужичок на краю стола, внешне неотличимый от всех прочих, поклонился, взялся за перо и начал быстро заполнять верхний лист довольно толстой бумажной стопки.
– Дайте мне донос, пригласите свидетеля.
В комнату завели присмиревшего косого Ваську, тискающего в руках свою шапку, уже похожую на обычную тряпку.
– Василий Друцкий, с ваших слов записано, что сей чародей на ваших глазах варил зелья колдовские, разговаривал с мертвыми и накладывал заклинания, запирающие дороги от путников… – непрерывным речитативом пробормотал главный. – Записано верно, господин Друцкий, вы подтверждаете свои слова?
– Да, боярин, – кивнул холоп. – Своими глазами все видел, колдун он. И знахарь деревенский сие подтвердил, и за то князь его батогами бил.
– Кого вы слушаете?! – громко возмутился Зверев. – Он же сам упырь! По ночам кровь у людей пьет. Гляньте, зубы у него какие отросли. Только зазевайтесь – глотку перегрызет. Еще и Друцким назвался!
Щекастые рожи синхронно повернулись к мальчишке, тот испуганно закрыл рот ладонью, отрицательно замотал головой. Судьи принялись что-то обсуждать на своем языке. Минут за пять пришли к общему выводу, сообщили его полуголому. Тот кивнул, позвал из-за двери помощников. Те начали отвязывать Андрея от кресла. Но не успел князь обрадоваться, как его вдруг уложили на пол лицом вниз, содрали сапоги и штаны. Потом, поднимая, вытряхнули из ферязи и рубахи, опять ткнули носом в грязный пол. Вокруг затопали шаги, кто-то закашлялся.
– Обращаю внимание трибунала на наличие под левой лопаткой подозреваемого печати сатаны – трех крупных родинок, расположенных рядом, как от прикосновения трезубца, – перешел на русский язык главный следователь.
Андрея опять подхватили, посадили в кресло, примотали руки.
– Можете гулять, теперь это надолго, – разрешил полуголый, присел перед креслом и начал что-то там делать, стуча досками.
На столе тем временем появились какие-то книги, большие медные распятия. Следователи что-то обсуждали – но опять не по-русски. Наконец один, сидевший рядом с главным, взял распятие, обошел стол, прижал крест Андрею ко лбу:
– Именем Господа нашего, Иисуса Христа, призываю тебя покаяться в принятии печати антихристовой, в занятии гнусными богопротивными жертвоприношениями, в сатанинских службах и в колдовстве[104].
– Чья бы корова мычала, – хмыкнул Зверев. – Еретики, бога на Мамонну променявшие, мне тут про Христа рассказывать станут!
– Он не кается, – с сожалением развел руками следователь и вернулся за стол.
Его сменил перед креслом полуголый усач, показал пленнику длинный, с половину локтя, деревянный клин, опустил вниз, взмахнул молотом, вгоняя его куда-то перед креслом…
От неожиданной и страшной боли у Андрея перехватило дыхание, перед глазами запрыгали розовые пятна. Он дернулся, пытаясь освободиться, – но это оказалось невозможно. Палач тем временем нанес еще два сильных удара, уводя боль за пределы возможного, – и только теперь у князя вырвался яростный крик боли.
Когда-то в детстве Андрей прищемил дверью палец. И это было больно. Сейчас в такую же ловушку попали обе ноги ниже колена.
– Признаешь ли ты вину свою в колдовстве богопротивном, грешник, или продолжаешь упорствовать в мерзости своей.
Зверев не мог ответить ничего, поскольку помимо воли продолжал кричать от боли. Палач принес от стены еще клинышек, показал его с довольной улыбкой, опустил, взмахнул молотом: удар, удар, удар…
– Признаю-у-у!!! – Один Бог знает, какой силы воли стоило Звереву сохранить среди терзающей тело муки хоть какие-то проблески сознания. – Признаю, признаю!!! – вопил он изо всех сил. – Дайте бумагу, я начертаю знак, которым отметил чумные места! Чумное зелье, принесенное в город! Я отметил чуму знаками!
Щекастые рожи зашевелились, крайний подсеменил к Андрею, сунул ему в пальцы перо, поднес бумагу. Князь только дернул пальцами, уронив жирную кляксу.
– Развяжи ему руку, – потребовал следователь.
– А вдруг буянить начнет?
– Как он забуянит в испанских-то сапогах?
Полуголый пожал плечами, начал распутывать веревку. Когда рука оказалась на свободе, Андрей с облегчением заговорил, водя пером над листом, словно готовясь начертать изображение:
– Тебе, Среча тихая, ночи царица, покоя владычица, поклон свой пришлю, о чести спрошу…
– Ну, рисуй, – потребовал следователь.
– Да он же колдует! – сообразил палач.
Но было уже поздно: взмах руки завершил заклинание, способное убаюкать даже воду, и все присутствующие вмиг уснули, кто где был. Одни – на столе, другие – и вовсе на полу.
Андрей, тихо скуля от боли, распутал вторую руку, наклонился вперед… Лучше бы он своих ног не видел вовсе! Из-под ногтей сочилась кровь, ступни посинели, под коленями набухала опухоль. Встать, добраться до ножа он пока не мог – пришлось, постанывая и повизгивая, раскачивать клинья, вытягивать их. Наконец голени освободились – но ступить на ногу он все равно не мог! И боль ничуть не отпускала.
