"Она наклонилась, он почувствовал на лице прикосновение ее волос, пахнущих сиренью и крыжовником, и вдруг понял, что никогда не забудет этого аромата, этого мягкого прикосновения, понял, что никогда уже не сможет сравнить их с другими запахами и другими прикосновениями. Йеннифэр поцеловала его, и он понял, что никогда не пожелает других губ, кроме этих, влажных и сладких от помады. Он вдруг понял, что с этой минуты для него будет существовать только она, ее шея, ее руки и грудки, высвободившиеся из-под черного платья, ее нежная, прохладная кожа, не сравнимая ни с одной из тех, которых он касался. Он видел совсем рядом ее фиалковые глаза, прекраснейшие глаза в мире, глаза, которые, он так этого боялся, станут для него…
…всем. Он знал это.
— Твое желание, — шепнула она, приложив губы к самому его уху. — Не знаю, существует ли в природе Сила, способная исполнить твое желание. Но если может, ты приговорил себя.
Приговорил себя… ко мне."
Я читала.
Ведьмак Геральт загадал последнее желание и этим желанием оказалась вечная любовь его к чародейке Йеннифэр.
Я читала и ревела в три ручья. Мне так хотелось быть такой же восхитительной, как Йеннифэр! Мне так хотелось, чтобы в меня влюбился такой же великолепный мужчина, как Геральт! Такой же мудрый, нежный и сильный, как Геральт! А не такой, как те лопухи, которые до сих пор в меня влюблялись…
Мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал мне такие слова, чтобы я стала чьим-то главным желанием, чтобы для кого-то была ЕДИНСТВЕННОЙ! Слова Андрея относительно того, будто со мной ему — как ни с кем больше, в счет не идут: он говорил о похоти, а не о любви, к тому же — кто гарантирует, что Андрей не говорит то же самое КАЖДОЙ? В конце-концов, при всех своих недостатках, мой муж — человек благовоспитанный и неглупый, хотя излишние самоуверенность и самовлюбленность иной раз ослепляют его, заставляя принимать желаемое за действительное… Так вот: даже если он и мерзавец, то он, в любом случае, не так уж глуп и знает старинную поговорку насчет того, что «женщина любит ушами». С него станется говорить такое КАЖДОЙ! А мне хочется — чтобы по-настоящему!
И чтобы я точно знала, что все сказанное — правда… Чтобы я понимала бы это и без слов… И чтобы слова уже и не были бы нужны!
Я читала прекрасную книгу, мечтала, ревела в три ручья и запивала слезы крепким, но уже остывшим чаем.
А в соседней комнате спала девочка… Я надеялась, что она спит спокойно, что хотя бы во сне напряжение и страх оставляют ее… Если бы я знала тогда, ЧТО видит во сне Ольга!
Если бы знала я, что кошмары, во время бодрствования еще в какой-то мере «стиравшиеся» впечатлениями дня, вступали в полную силу во сне и полностью забирали под власть свою ее рассудок!
Если бы я знала это уже тогда, я бы, наверное, все ночи напролет просиживала рядом с ней, отгоняла бы страшные сны…
Возможно, ради Ольги я бы могла пожертвовать даже «Ведьмаком»!
Ольга не то что спать — даже глаза закрыть боялась!
Потому что, стоило векам скрыть от нее свет, тьма начинала наползать на нее… И все же — это была не та абсолютная, кромешная тьма, которой она боялась, тьма подземелья, липкая зловонная тьма, ледяная тьма без единого лучика. Нет, в той тьме, которая царила за закрытыми веками, все же вспыхивали иногда блики света. А в темноте комнатки, в которой ее поселили, полностью темно никогда не бывало… В щель между шторами проникал свет уличных фонарей, и этого хватало, чтобы сделать темноту не черной, а синей или серой, чтобы можно было различать предметы… А если различаешь предметы значит, это не абсолютная темнота!
Позже, когда Ольга сказала, что боится темноты, в ее комнатке стали оставлять включенный ночник.
Но она не посмела пожаловаться, что боится засыпать…
Во сне темнота наползала на нее. Настоящая темнота когда даже собственных рук, поднесенных к лицу, не видно!
Кромешная темнота без единого лучика света, жадная, всепоглощающая темнота.
Там, глубоко-глубоко под землей…
