– Зато Святая Русь одолела немцев, – сказал князь Горбатый.
– Святая Русь! – сказал Грязной. – А спроси, князь, кто строил нам соборы, – ан все немцы, то Аристотель, то Алевизо.
– Твои немцы из итальянской земли, – сказал Шереметев.
– Мне все равно, – возразил Грязной, – домовой ли в доме, леший ли в лесу, все тот же бес.
– Репнин ли, Горбатый ли, все адашевцы, – сказал Вассиан на ухо Басманову, а тот повторил Иоанну.
– Бог и слепых умудряет, – сказал князь Горенский. – Немец же выстроил Покровский собор, а как красив!
– Малые главы прижались к большой средней, как дети к матери, – сказал Шереметев.
– Как мы, твои богомольцы, около тебя, государь! – сказал Левкий Иоанну.
– Так, государь-братец, – подтвердил Юрий Васильевич.
– Он и построен в память взятия Казани, – сказал царь, – где со мной были храбрые… – Тут он остановился.
– Вольно тебе было, государь, – подхватил Грязной, – не взять меня под Казань; я дело бы справил не хуже, чебурахнул бы хоть какого великана.
– Как Курбский татарина Янчуру? – спросил Репнин.
– Не о поганых речь, – сказал Грязной.
– Тебе ли так говорить? – заметил князь Александр Горбатый. – Вспомни, что Курбский – оберегатель святорусской нашей земли.
– Да, – сказал, вслушавшись, Грязной, – медведь медовые улья стережет, только уцелеет ли мед?
– Этого медведя давно бы пора в зверинец, – сказал небрежно Федор Басманов.
– В Ливонии побрал несметные корысти! – проворчал Алексей Басманов.
– Неправда, одна корысть его – слава, – возразил с твердостью Репнин.
– Смотри, пожалуй, лисица по волке порука, что овечек берег! – воскликнул Федор.
– Не юродствуй, Басманов, – сказал князь Горбатый.
– Не думаешь ли, что я Никола Псковский? – гордо спросил царский любимец.
– Тот юродствует для спасения, а ты для кубка…
– Князь Горбатый! – вскричал Иоанн. – Кому говоришь ты и в чьем присутствии?
– Государь! Он младший в царедворцах, а я старый боярин думы твоей, потомок князей суздальских.
– Князь Горбатый, я тебя выпрямлю! – гневно сказал царь.
– Все адашевцы, как борзые, заходили на цепях, – шепнул Вассиан Скуратову.
– Я знаю, – сказал громко Иоанн, – что здесь еще много единомышленников Адашевых и Курбского. Дорого мне стоят сберегатели земли русской!
– Что долго думать, государь? – сказал Грязной. – Произведи Курбского из попов в дьяконы, зашли его куда-нибудь, хоть в вельянские воеводы или степи басурманские, сыщется разоренный городишко, пусть там себе воеводствует ярославский князишка.
– Умен ты, шут Грязной, – сказал Иоанн, – за это велю провезти тебя по городу на быке с золочеными рогами.
– Завеличается он, государь, – сказал Левкий, наливая чашу меду.
– А тебе завидно? – спросил Грязной.
– Что завидовать, – сказал Левкий, допивая кубок, – смотря на лес, сам не вырастешь. Поздравляю с почестью!
– Пить так пить, – говорил Грязной, потягивая вино из воронка и передавая другим сидящим, – веселая беседа на радости – пир! Только меду мало… А чтоб на всех достало, хорошо бы ливонскую бочку выкатить.
– Потешьте шута, – сказал Иоанн.
И чашники вкатили серебряную бочку.
– Не испугаете, – закричал Грязной, заглянув в пустую бочку, – завтра же вытрезвлюсь.
– Когда вытрезвишься, поезжай со мной на охоту.
– Эх, государь, мне уже чистое-то поле наскучило; бывало скачешь на коне, посвистываешь: добрый мой конь, бурочка, косматочка, троелеточка! А земля так и бежит под тобой! Бывало, государь, завидишь, птица летит, пустишь стрелу – взвыла, да пошла каленая, уходила стрела орла на лету; а зайца ли травить…
– Полно, заяц, – сказал Малюта Скуратов, – ты и в поле ничего не наезжал, не следил зверя бегущего, не видел птицы перелетной.
– Видал соколов почище тебя.
– Молчи ты заяц, Грязной, – сказал Иоанн.
– Заяц не укусит, государь, ни одной собаки, – отвечал Грязной, – а я закусаю не одного Скуратова!
– За это я велю тебя запоить медом насмерть.
– Смерти не боюсь, государь, а боюсь твоей царской опалы, в меду же медовая смерть!
Иоанн усмехнулся, посмотрел на Грязного и на большую серебряную бочку, как будто измерял ее глазами, нельзя ли со временем исполнить его желание.
Кубки не переставали ходить вокруг стола; разговор коснулся службы боярских детей.
– Государь, – сказал громко Малюта Скуратов, – щеть боярам служат дети боярские на земщине, а ты, опричь того, учреди для себя царскую стражу.
– Оберегать твое дражайшее здравие! – прибавил Левкий.
– Да из кого же выбрать, – спросил Грязной, – небось из черноризцев?
– А разве благочестивому царю неприлично окружить себя ангельскими чинами? Так, государь, в телохранителях твоих должен быть и ангельский чин.
– Нет, Левкий, прока в постниках мало, – сказал Грязной.
– Надежнее будет, – сказал Федор Басманов, – когда царь выберет удальца к удальцу, чтоб было на кого понадеяться, а за царя постоять!
– Я соглашу тебя с Левкием, – сказал Иоанн, – выберу удалых и облеку их в ангельский чин.
– Хорошо, государь-братец, – сказал князь Юрий Васильевич.
