– Пусть никому не служат, опричь тебя, – сказал Левкий, – и назови их опричниками, а сам будь нашим игуменом; воздержания, государь, от тебя не требуем, довольно твоего благочестия, ты благочестив и милостив; таков, как поется песня про князя Ивана Даниловича.
Левкий, постукивая кубком, запел:
Левкий, окончив песню и сняв клобук, поклонился.
– Ну, что ты распелся, – сказал Иоанн, – попросил бы лучше Басманова.
– На твое рождение, государь, я потешу тебя песнею, – сказал Федор Басманов и запел:
– А вы кричите, – сказал Басманов веселым гостям, – рыбы, рыбы, рыбы.
И все с громким хохотом повторили «птицы, птицы, птицы», махая руками.
И бояре, закричав «туры да олени», побежали вслед за Басмановым, спотыкаясь, кругом стола. Смех раздавался в палате.
Басманов продолжал:
– Склад лучше песни, – сказал Афанасий Вяземский.
– Поцелуй Федора, – сказал Алексей Басманов Иоанну, – как я целую его. Он поет, как красная девица.
– У меня голова кружится, государь, а то я лучше бы спел, – сказал изнеженный любимец.
– Голова кружится – ляг отдохнуть, – сказал Иоанн, держа его за руку.
Басманов улыбнулся и склонился головою на плечо Иоанна.
Между тем шут Грязной хвалился, что скоро будет воеводой.
– Горе-воевода! – сказал Мстиславский.
– Не хвались воеводством, а хвались дородством, – сказал Малюта Скуратов.
– Мстиславский толст, а я не прост, – говорил Грязной, – величается он воевода большого полка, а я воевода большого ковша, так посмотрим, кто одолеет?
– На чем же бой, на копьях, что ли? – спросил царевич Симеон Бекбулатович.
– На чарках, и кто отстанет, тот полезай сквозь ухо иглы.
Иоанн смеялся, а Малюта Скуратов, взяв с серебряного блюда чрезвычайной величины дыню, покатил ее к Грязному, закричав: «Ешь за то, что весело шутишь».
– Экая невидаль! – сказал Грязной, притворяясь обиженным. – Другое дело, если б подвинул стопу меду и сказал: «Пей за то, что весело шутишь».
Иоанн велел кравчему подать золотой кувшин с вишневым медом, сам налил серебряную стопу и вдруг опрокинул на Грязного.
– Пей за то, что весело шутишь!
– Вот как, братец-государь, – сказал, простодушно засмеявшись, Юрий Васильевич.
Раздавался шумный хохот, алый мед лился ручьями с головы Грязного на парчовую скатерть.
– Князь Воротынский и зван был на твой пир, да не приехал, – сказал Иоанну Алексей Басманов, заикаясь от меда.
– Сидят пасмурные, поникши головой, – шептал Левкий, указывая на Репнина и сидящих возле него, в углу палаты, князя Горбатого, Шереметева и юного князя Оболенского. – Замечай теперь, государь, замечай лица и мысли и отличишь верного раба от изменника. Кто скучает за веселым пиром, у того злое на уме.
– Адашевцы осуждают нас, – сказал царь.
– Не повторяли и песни в честь тебя, государь, – сказал Скуратов.
– И Молчан горюет, как будто в беде, – заметил со злой усмешкой Алексей Басманов, указав на дьяка Молчана Митнова, так прозванного за его молчаливость.
